Не та лыжня

Фотография была маленькая, с зубчатым белым краем, уголок отломан. На обороте бабушкиной рукой: «Турбаза, выходной, 78-й». Восемь человек на лыжах, в ватниках и вязаных шапках, стоят, щурясь, на фоне сопок. Снег искрит. Все смеются, кроме одного парня с краю — он смотрит куда-то вбок, будто уже знает что-то.

Я смотрел на нее долго. Бабушки месяц как не стало, разбирали шкаф.

И снег дунул мне в лицо.

Не метафора. Настоящий, колючий, с запахом железа — так пахнет сильный мороз, когда ниже тридцати. Я стоял по колено в сугробе, в чужих подшитых валенках, в ватнике, который был мне в самый раз. В руке — бамбуковая лыжная палка с кожаным кольцом. Кругом сопки, низкое белое солнце, и такая тишина, что звенело в ушах.

— Девятый! — крикнул кто-то. — Откуда девятый? Нас восемь по списку!

Я обернулся. Мужик лет сорока, в брезентовой штормовке поверх ватника, с планшеткой на шее, пересчитывал нас пальцем. Инструктор. За спиной у него — приземистый барак с вывеской, из трубы валит дым столбом, ровно вверх — в такой мороз дым всегда столбом.

— Я... подменяю, — сказал я первое, что пришло. — За заболевшего.

Инструктор поморщился, но пересчитывать заново не стал. Махнул рукой:

— Ладно. Маршрут выходного дня, до Оленьего распадка и обратно, к обеду вернемся. Идем цепочкой, с лыжни не сходить, я первый, замыкающим — Коля. Коля, слышишь?

Парень с края фотографии — тот самый, что смотрел вбок, — кивнул. Теперь я его узнал.

Мы пошли. Лыжня была накатанная, скрип снега под лыжами — сухой, скрипучий, с подвизгом. Я в своем времени каждую зиму хожу на лыжах, туристом, с навигатором на руке и термобельем под курткой; ноги вспомнили ход сами. Сопки расступались. Магаданское зимнее солнце не грело совсем, светило — а не грело, висело над горизонтом как желтый фонарь за мутным стеклом.

Первый час шли весело. Кто-то затянул песню, оборвал — на морозе петь тяжело, воздух дерет горло. На привале пили чай из термосов, заедали промерзшим хлебом, который приходилось отламывать с хрустом.

А потом я посмотрел на небо и мне не понравилось то, что я увидел.

С северо-запада, из-за дальней сопки, наползала не туча даже — пелена. Низкая, серая, быстрая. И ветер переменился: был в спину, стал бить в левую щеку, порывами, с посвистом.

— Идет заряд, — сказал я инструктору. — Сильный. Надо возвращаться, сейчас же.

— До распадка рукой подать, — отмахнулся он. — Дойдем, отметимся в книге и назад. План есть план.

План. Знакомое слово. Из-за этого слова люди в горах и пропадают — потому что план важнее неба.

Спорить я не стал, потому что меня тут никто не знал и слушать не был обязан. Пошли дальше. А через двадцать минут нас накрыло.

Буран во здешних сопках — это не снегопад. Это когда снег идет с трех сторон разом, и сверху, и снизу, задувает вверх от земли, и ты перестаешь видеть лыжню под собственными лыжами. Белое. Сплошное белое, и вой, и палку свою в вытянутой руке не разглядеть.

Цепочка смешалась. Кто-то крикнул. Инструктор заметался — он вел группу по приметам, по знакомым камням, а приметы исчезли, растворились в молоке.

— Все ко мне! Считаемся! — орал он сквозь ветер.

Считаемся. Семь. Коли, замыкающего, нет.

Вот оно. Тот самый парень с фотографии, который смотрел вбок.

Инструктор рванулся было назад по лыжне — но лыжни уже не было, замело. Я поймал его за рукав.

— Стой! Сам потеряешься — потеряем двоих. Думай. Он отстал на спуске, значит, он позади и ниже. Ветер нам сейчас в левую щеку был — на обратном пути он в правую. Держим ветер в правую щеку и забираем вниз по склону. Склон сам нас к нему выведет, человек на лыжах всегда скатывается в распадок, в низину.

Я не был уверен. Но я ходил в метель и знал одно: в белой мгле нельзя стоять, и нельзя метаться, надо двигаться по одному надежному признаку. Ветер — надежный. Уклон — надежный.

Инструктор посмотрел на меня — так же, как утром, когда пересчитывал. И вдруг кивнул:

— Делаем, как он говорит. Цепью, за руки, не разрывать!

Мы пошли вниз, держа ветер справа. Я шел вторым, щупал склон лыжей. И через десять минут, которые тянулись как час, мы на него наткнулись — буквально налетели. Коля сидел в снегу, под кустом кедрового стланика, подтянув колени. Лыжа сломана пополам — на спуске зацепил камень. Он не кричал, не махал — сидел тихо и уже начинал засыпать, а это хуже всего.

— Не растирайте снегом! — рявкнул я, когда кто-то схватил горсть снега к его белой щеке. — Снегом нельзя, кожу сдерете, хуже будет. Своим теплом. Руки ему за пазуху, щеки ладонью, теплым дыханием. И горячего в него, срочно.

Откуда они в семьдесят восьмом знали, что снегом растирать нельзя? Они не знали — тогда все растирали. А я знал. И это знание сейчас стоило больше любой лыжни.

Мы отпоили Колю чаем из последнего термоса, затерли ему щеки и нос ладонями, посадили на связанные лыжи и поволокли. Буран стал слабеть так же вдруг, как начался. Проступили сопки. И внизу, в распадке, — дым столбом над знакомым бараком. Турбаза.

Нас вышли встречать. Кто-то щелкнул фотоаппаратом — «Сменой», я расслышал знакомый сухой щелчок затвора. Нас построили на фоне сопок, велели улыбаться. Все смеялись от облегчения, что живые. Все, кроме Коли с краю, — он смотрел вбок, на меня, и во взгляде была не улыбка, а что-то больше.

И я понял, какую фотографию я держал в руках месяц спустя после бабушкиных похорон.

— А ты оставайся до конца заезда, — сказал инструктор, когда мы отогревались у печки, и от валенок шел пар. — Инструктором пойдешь. Таких, как ты, читающих погоду, у нас раз-два. Останешься?

Печка гудела. За окном синел короткий магаданский день. Чай обжигал губы. И я подумал: а дома у меня навигатор, термобелье, прогноз на телефоне на десять дней вперед — и ни одного человека, который смотрел бы на меня так, как смотрел сейчас Коля.

— Подумаю, — сказал я.

А снимок уже выцветал по краям, уголок отламывался. Снег дунул в обратную сторону. И я снова сидел на полу у открытого бабушкиного шкафа, с маленькой карточкой в руках. Парень с краю смотрел вбок. Теперь я знал — на кого.