Наречия — преступление против литературы? Приговор вынесен ещё в 2000-м

«Дорога в ад вымощена наречиями» — эту фразу Стивен Кинг вписал в свою книгу «Как писать книги» ещё в 2000 году. С тех пор её цитируют на каждом втором писательском курсе, вешают плакатами над столами редакторов, повторяют как мантру на форумах для начинающих. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит. Хотя — подлежит. Ещё как подлежит.

Наречие. Слово-паразит грамматики. Или всё-таки нет?

Начнём с очевидного: проблема существует, и она реальна. Откройте любую рукопись с сайта самиздата — там герой не «прошептал», а «тихо прошептал»; не «закричал», а «громко закричал». Будто читатель вдруг оглох и разучился считывать интонацию из контекста, из ритма предложения, из одного только выбора глагола. «Тихо прошептал» — это как сказать «мокрая вода». Информация нулевая, зато буков больше. Автор просто не доверяет собственному глаголу и подпирает его костылём — наречием-дублёром.

Чехов, кстати, ругался за подобное задолго до Кинга. В письме брату Александру он вывел знаменитое: «Краткость — сестра таланта». А в другом письме объяснял на пальцах — не нужно писать «море было большое», нужно написать так, чтобы читатель сам увидел это море. Помните его совет про осколок бутылки, в котором блеснул лунный свет, — вместо целого абзаца про лунную ночь? Вот это и есть работа против словесного жира. Не против наречия конкретно. Против лени.

А теперь контрпример — и он убийственный для всей теории. Откройте «Войну и мир». Толстой наречиями не брезгует совершенно; они у него везде, целыми гроздьями, иногда по два-три в одном предложении. «Он говорил спокойно, медленно выговаривая слова, изредка взглядывая на слушателей». Три наречия подряд! По логике адептов Кинга это должно читаться как отчёт бухгалтера. Не читается. Потому что у Толстого наречие не заменяет наблюдение — оно его уточняет там, где глагол сам по себе многозначен. «Взглядывая» — куда, как часто, зачем? «Изредка» отвечает на вопрос, который иначе повис бы в воздухе.

Есть ещё один нюанс, о котором молчат англоязычные гуру. Кинг писал про английский язык — там наречие почти всегда оформляется суффиксом -ly, и это действительно звучит топорно при частом повторении: quietly, slowly, angrily — три раза подряд, и текст превращается в список. В русском языке ситуация другая. У нас богатая падежная система, свободный порядок слов, деепричастия, которые вообще выносят действие за скобки основного глагола. «Медленно» в русском предложении не торчит инородным телом — оно вплетается в ритм фразы естественнее, чем английское slowly. Перенос англосаксонского правила один в один на русскую прозу — это как учить борща по рецепту супа минестроне. Ингредиенты похожи. Результат — нет.

Бунин. Вот кого стоит читать, если хочется увидеть, как наречие работает на полную катушку. «Тёмные аллеи» набиты наречиями плотнее, чем купе поезда в августе — и это одна из самых чувственных прозаических книг на русском языке. Набоков туда же: у него наречие часто несёт эстетическую функцию, создаёт музыкальность фразы, а вовсе не заменяет слабый глагол. Проблема не в детали речи. Проблема в бездарном её использовании — а бездарно можно использовать вообще всё, включая точку с запятой.

Что делать практически, раз уж мы не Толстой и не Бунин? Возьмите свою рукопись и включите поиск по окончанию «-о» после диалоговых глаголов: сказал, ответил, спросил, крикнул. Нашли — задайте себе один честный вопрос: если убрать наречие, теряется ли смысл, или просто исчезает лишний жир? «Ответил резко» — уберите «резко» и добавьте вместо этого само содержание реплики покороче и колючее; глагол «отрезал» вообще решит проблему без всякого наречия. А вот «повернулся неохотно» убирать не спешите — «неохотно» тут несёт информацию, которую глагол «повернулся» сам по себе не даёт. Разница между мусорным наречием и рабочим ровно одна: дублирует ли оно смысл глагола или добавляет то, чего в глаголе нет.

Второе упражнение грубее, но работает. Возьмите страницу текста, вычеркните из неё вообще все наречия — механически, без разбора. Прочитайте вслух. В девяти случаях из десяти текст станет только лучше. В десятом — там, где вы задели настоящий, работающий Толстовский нюанс — вы это почувствуете сразу, фраза начнёт хромать. Верните его на место. Только это место.

И да, крайность в другую сторону не менее уродлива. Проза, из которой волевым решением редактора выпилили все наречия до единого, звучит как протокол допроса — короткие рубленые фразы, ноль оттенков, ноль воздуха. Хемингуэй умел работать без наречий и остался велик; но Хемингуэй — это стиль, выбор, а не универсальный закон физики прозы. Требовать от каждого автора хемингуэевской аскезы так же нелепо, как требовать от каждого пловца плыть только баттерфляем.

Так что там с преступлением против литературы? Приговор, наверное, стоит переписать. Виновно не наречие как часть речи — оно ни в чём не виновато, оно просто существует в языке уже тысячу лет и никуда не денется. Виновен автор, который наречием латает дыру там, где нужен точный глагол, острое существительное или просто смелость довериться собственному тексту. Кинг был прав не в том, что наречия — зло. Он был прав в том, что лень маскируется под стиль — и наречие оказалось самой удобной маской.