Накануне: Возвращение Елены

Глава первая

Венеция, 1879 год.

Елена Николаевна Стахова — или, как её знали здесь, синьора Инсарова — стояла у окна своего скромного жилища и смотрела на канал. Ей было уже за пятьдесят, волосы её поседели, лицо покрылось морщинами, но глаза оставались всё теми же — глубокими, серьёзными, устремлёнными куда-то вдаль.

Двадцать лет. Двадцать лет прошло с тех пор, как Дмитрий умер у неё на руках в этом самом городе, не доехав до своей Болгарии, не успев принять участие в борьбе, которой посвятил жизнь. Двадцать лет она жила одна, вдали от родины, воспитывая сына и храня память о человеке, которого любила больше жизни.

— Мама!

Она обернулась. В комнату вошёл молодой человек лет двадцати — высокий, черноволосый, с отцовскими тёмными глазами и материнским упрямым подбородком.

— Дмитрий, — сказала она (сына она назвала в честь мужа), — что случилось?

— Письмо из России. От твоей сестры Зои.

Елена побледнела. Она не получала вестей от семьи много лет. После её бегства с Инсаровым родители прокляли её, сестра перестала писать, и только изредка, через третьих лиц, она узнавала что-то о своих близких.

Она взяла письмо дрожащими руками.

«Милая Лена, — писала Зоя, — прости, что столько лет молчала. Папенька умер три года назад, маменька — в прошлом году. Перед смертью она просила передать тебе, что прощает тебя и хочет, чтобы ты вернулась. Приезжай, Лена. Здесь твой дом, здесь твоя родина. Здесь ждут тебя».»

Глава вторая

Москва, осень 1879 года.

Елена не узнала город своей юности. Москва выросла, раздалась вширь, застроилась новыми домами. На улицах стучали конки, горели газовые фонари, спешили куда-то люди в непривычных нарядах.

Зоя встретила её на вокзале. Сёстры обнялись и долго стояли так, не в силах разжать объятий.

— Ты совсем не изменилась, — сказала Зоя, хотя это была неправда.

— Ты тоже, — ответила Елена, хотя и это была неправда.

Дмитрий-младший стоял рядом, с любопытством разглядывая незнакомый город.

— Так вот она какая, Россия, — сказал он по-итальянски.

— Говори по-русски, — мягко поправила его Елена. — Ты ведь умеешь.

— Умею, — ответил он на чистом русском языке, только с едва заметным акцентом. — Просто странно. Мама столько рассказывала об этой стране, а я вижу её впервые.

Глава третья

Дни в Москве потекли странно. Елена посещала могилы родителей, встречалась с немногими оставшимися в живых знакомыми, бродила по улицам, узнавая и не узнавая места своей юности.

Однажды она решилась поехать за город, в те места, где когда-то стояла дача Стаховых, где она впервые увидела Инсарова.

Дачи больше не было — на её месте стоял чужой дом. Но пруд остался, и берёзовая роща, и та самая скамейка, на которой они сидели вдвоём в тот вечер, когда решилась её судьба.

Она села на скамейку и закрыла глаза. И вдруг ей показалось, что она снова молода, что рядом сидит он — живой, горячий, полный планов и надежд. «Елена, — говорит он своим низким голосом, — поедем со мной. Я не могу обещать тебе счастья, но могу обещать, что ты будешь нужна, что жизнь твоя будет иметь смысл».

И она ответила «да». И никогда, ни разу за все эти двадцать лет, не пожалела о своём ответе.

— Мама?

Она открыла глаза. Рядом стоял сын.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Это от радости, — ответила она. — Я вспоминаю твоего отца.

Глава четвёртая

Дмитрий-младший переживал свой собственный кризис. Выросший в Италии, говоривший на трёх языках, он не чувствовал себя до конца ни итальянцем, ни русским, ни болгарином — хотя к Болгарии, освобождённой теперь от турецкого ига, он испытывал особое чувство, унаследованное от отца.

— Мама, — сказал он однажды, — я хочу поехать в Болгарию. Хочу увидеть страну, за которую отец отдал жизнь.

Елена долго молчала.

— Поезжай, — сказала она наконец. — Это твоё право. Но помни: твой отец боролся не за землю, не за границы. Он боролся за свободу. А свобода нужна везде — и в Болгарии, и в России, и в Италии.

— Я знаю, мама. Но мне нужно увидеть своими глазами. Нужно понять, кто я такой.

Он уехал через месяц. Елена осталась в Москве с сестрой. Она знала, что сын вернётся — не потому, что Россия или Италия его родина, а потому, что его родина — там, где она, его мать.

Эпилог

Елена Николаевна прожила ещё десять лет. Она умерла в Москве, в 1889 году, окружённая семьёй сына — он женился на русской девушке, и у них родилось трое детей.

На её могиле, по её просьбе, написали только два слова: «Елена Инсарова». Ни дат, ни эпитафий — только имя, которое она носила с гордостью всю свою жизнь.

Дмитрий-младший выполнил свою мечту — он побывал в Болгарии, нашёл могилу отца в Венеции (Елена так и не смогла перевезти его прах на родину), написал книгу о его жизни и борьбе. Книга эта, изданная в 1895 году, стала важным документом эпохи болгарского освобождения.

Но самое главное, что он унаследовал от родителей, — это вера в то, что жизнь должна иметь смысл. Что нельзя жить только для себя. Что каждый человек может сделать мир хоть немного лучше.

И когда его собственные дети спрашивали его о бабушке и дедушке, он рассказывал им эту историю — историю любви, которая оказалась сильнее смерти, сильнее границ, сильнее времени.