Между двух фонарей

Город я знаю не по улицам. По фонарям.

Сорок два года я зажигаю газовые рожки Дюссельдорфа. У меня свой обход: от Бургплац, мимо темной громады Шлосстурма, вдоль Рейна, где по ночам скрипят баржи и пахнет углем и рыбой, потом в путаницу переулков Альтштадта, где в каждой второй двери — пивная, и из каждой несет кислым альтбиром и мокрым деревом. Длинным шестом с фитильком на конце я поднимаю маленькое солнце в каждом стеклянном колпаке — чвак, вспыхнуло, пошел дальше. Каждый рожок я знаю, как знакомое лицо. Этот коптит. Этот свистит на ветру. Этот у булочной горит ровно, потому что фрау Хенкель с утра протирает стекло от сажи.

Осень в этом году сырая. Рейн дышит туманом, он ползет от воды в переулки и съедает мой свет уже в двух шагах от столба.

Но главное в моем ремесле — не свет.

Главное — темнота.

Между любыми двумя фонарями всегда есть провал. Черный кусок улицы, куда не дотягивается ни один мой огонь. Фонарщик знает это лучше всех на свете: сколько ни зажигай, темноты всегда остается больше. Раньше я об этом не думал. Провал и провал. Пройдешь — и забудешь.

А с весны в этих провалах стали находить людей.

Сначала одну работницу, у реки. Потом еще. Потом мальчишку-подмастерье, которого послали с поручением и который не дошел каких-то двадцать шагов — ровно от одного рожка до другого. Газеты сперва писали осторожно, потом захлебываясь. Придумали имя. «Вампир». Весь Дюссельдорф теперь говорит только о нем, шепотом, будто громко сказать — значит накликать.

Матери перестали пускать детей на улицу в сумерках. Женщины ходят только парами, только при свете. Мужья встречают жен от самой фабрики. А меня, старого фонарщика, вдруг стали уважать и бояться одновременно — потому что я теперь единственный, кто по службе должен лезть в эти провалы. Зажигать свет там, где кто-то предпочитает темноту.

Газеты пишут: он обычный. В том и ужас. Не чудовище с клыками — заурядный, приличный, вежливый господин в хорошем пальто и котелке. Такой придержит вам дверь. Такой поможет донести корзину с рынка на Карлсплац. Такой спросит, не проводить ли фройляйн до дома, ведь нынче так неспокойно. И проводит. До первого провала между фонарями.

В пивной на углу, мимо которой я хожу, у хозяина граммофон. Нынче всюду крутят одну и ту же, из новой оперы, той, что про нищих и воров. Я слышу ее каждую ночь, пока зажигаю рожок у двери:

«Und der Haifisch, der hat Zähne,
und die trägt er im Gesicht,
und Macheath, der hat ein Messer,
doch das Messer sieht man nicht.»

У акулы, мол, зубы на виду, у всех на виду. А у господина с ножом ножа не видать. Веселенькая песенка. Весь город ее напевает, и никто, по-моему, не слышит, о чем она.

А я слышу. Я ведь знаю про темноту все.

Вчера. Хофгартен, аллея, где фонари стоят редко, по бюджету магистрата, — меж ними провалы в десять шагов. Туман по колено. Я зажег один рожок, иду к следующему, шест на плече.

И в провале, в самой его середине, стоял человек.

Приличный господин. Пальто, котелок. Руки в карманах. Он не прятался — он просто стоял в темноте, спокойно, как у себя дома. Будто темнота и была его дом, а фонари — чужие окна, в которые незачем стучать.

— Добрый вечер, — сказал он мягко, приподняв котелок. Голос приятный, ровный. — Поздно вы, однако. И совсем один.

Я что-то буркнул. Руки у меня онемели на шесте.

— Я, знаете, люблю ваш труд, — продолжал он, и я видел только нижнюю половину лица — верхнюю съедала тень от полей. — Вы даете свет. А я... я, пожалуй, по другой части. — Он тихо, почти ласково усмехнулся. — Мы с вами, выходит, коллеги. Делим улицу. Вам — под фонарями. Мне — между.

Он шагнул ко мне. Один шаг. В кармане пальто что-то было — тяжелое, оттягивало ткань, угловатое. Он не вынимал. Пока.

В груди у меня стало холодно и пусто, будто кто-то задул все рожки разом.

И я сделал единственное, что умею. Я поднял шест — не как оружие, нет. Я дотянулся фитильком до рожка у меня за спиной.

Чвак. Вспыхнуло маленькое солнце.

Свет упал в провал — и господина в нем уже не было. Темнота отдала его обратно другой темноте, дальше по аллее, туда, где следующий рожок я еще не зажег. Туман сомкнулся. Где-то скрипнула баржа на Рейне. И все.

Сегодня я снова выхожу на обход. Шест, фитиль, спички. От Бургплац, вдоль реки, в переулки.

А из пивной граммофон опять заводит свое, про то, что ножа не видать.

Я зажигаю рожки — один за другим, старательно, как никогда. Но я-то знаю правду своего ремесла, сорок два года ее знаю.

Сколько ни зажигай — темноты всегда остается больше.

И в ней кто-то стоит. Спокойно. Как у себя дома. И ждет, когда я пройду мимо следующего провала.