Львы на берегу: что было наутро после большой рыбы

Старик спал. Ему снились львы.

Мальчик пришел до света.

Он не постучал. Он знал, что старик не запирает дверь, потому что запирать нечего, а то, что можно украсть у бедняка, — только его рыбу, а рыбы у старика не было. Теперь была. Вернее, был от нее хребет, белый и длинный, который качался на мелкой воде у кормы, пока его не унесет отлив.

Мальчик постоял в дверях. Он смотрел на спящего и видел, как тот дышит, и как лежат его руки ладонями вверх. Руки были плохие. Мальчик давно не видел таких рук.

Он заплакал, но тихо, чтобы не разбудить. Потом вышел и принес горячее из деревни, и сел рядом, и стал ждать.

Старик проснулся не сразу. Он всплывал из сна, как всплывает из глубины что-то большое и усталое, и когда открыл глаза, то увидел мальчика и понял, что все было правдой, и рыба была правдой, и то, что от нее осталось, тоже.

— Я проиграл, Манолин, — сказал старик. — Они совсем побили меня.

— Ты не проиграл ей. Ты победил ее. Ты проиграл потом.

— Да. Потом. Потом я проиграл. — Старик помолчал. — А это нечестно, когда побеждаешь, а все равно остаешься ни с чем.

— Это не нечестно, — сказал мальчик. — Это просто так бывает.

Старик подумал над этим. Мальчик был прав. Мальчик часто бывал прав теперь, и это было хорошо, потому что скоро ему придется быть правым одному.

— Руки покажи, — сказал мальчик.

Старик показал. Мальчик осмотрел их, не касаясь, и его лицо не изменилось, потому что он не хотел, чтобы старик видел.

— Ничего, — сказал старик. — Они заживут. Руки всегда заживают. Это их работа — рвать и заживать.

— Тебе нельзя больше выходить одному.

— Я рыбак. Я всегда выходил один.

— А теперь не будешь. Я пойду с тобой. Мне все равно, что скажет отец. Я видел, что ты привез. Этого никто в деревне никогда не привозил. Хребет длиннее лодки. Все ходят смотреть.

Старик закрыл глаза. Приятно было, что ходят смотреть. И стыдно. И то и другое сразу, а человек должен уметь держать в себе две вещи сразу, если хочет остаться человеком.

— Длиннее лодки, — повторил он. — Да. Она была большая рыба.

— Самая большая.

— Я любил ее, пока убивал. Я не знаю, можно ли так.

— Можно, — сказал мальчик. Он не знал, можно ли, но он сказал, что можно, потому что видел, что старику это нужно.

Они помолчали. За окном светало. Было слышно, как вода подходит и отходит, подходит и отходит, терпеливо, без конца, и ей не было дела ни до рыбы, ни до хребта, ни до стариковых рук, и в этом было что-то утешительное, хотя старик не смог бы сказать, что именно.

— Акулы, — сказал старик вдруг. — Я убил много акул. Я бил их, пока было чем, а потом бил тем, что осталось, а потом голыми руками, и это было глупо, но я не мог иначе.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. Ты молодой. — Он сказал это без злости, почти нежно. — Ты узнаешь. Это плохо, что ты узнаешь. И хорошо.

Мальчик налил ему горячего. Старик взял обеими руками, потому что одной было больно, и пил медленно.

— Я видел во сне львов, — сказал он.

— Опять львов?

— Опять. Они выходят на берег в сумерках, молодые, и играют. Я был мальчишкой, когда видел их по-настоящему, с корабля, в Африке. А теперь они приходят сами, во сне. Мне хорошо, когда они приходят.

— Значит, ты еще выйдешь в море, — сказал мальчик. — Пока снятся львы, человек еще выйдет в море.

Старик посмотрел на него. Иногда мальчик говорил такое, чего в его годы не должны знать, и старик не понимал, откуда это, и думал, что, может, это он сам, старик, и научил его, сам того не заметив, за все эти годы, когда они сидели в лодке и молчали.

— Принеси мне газету, — сказал он. — Про бейсбол. Я хочу знать, как сыграл великий Ди Маджо.

— Я принесу. И мы пойдем завтра в море. Вместе.

— Вместе, — сказал старик.

Он закрыл глаза. Он не спал, но глаза закрыл. Он думал о большой рыбе и о том, что рыба все еще где-то есть, другая, еще больше, которую он не поймал и, может, не поймает, но которая есть, и это было главное — что она есть.

Надо только снова выйти в море.

Дальше, чем все. Туда, где глубоко.

А хребет унесет отливом, и мусорщики смоют его в залив, и останется от большой рыбы только то, что человек о ней помнит, а это немало. Это почти все, что вообще остается от чего бы то ни было.

Мальчик сидел рядом и сторожил его сон, которого не было.

На берегу уже собирались люди — поглядеть на белый хребет, качавшийся у кормы. Они говорили вполголоса и мерили его шагами, и качали головами, и один турист спросил официанта, что это такое, и официант сказал то, что знал, а знал он мало.

Но это уже другая история, и старику до нее не было дела.

Ему снились львы.