Лишний лист

Переплетчик я так себе. Честно скажу — средний. Корешок подклею, форзац поменяю, золотом по тиснению пройдусь, если закажут. Но чтоб реставратор, с перчатками и лампой под лупой, — нет, это не ко мне.

Мастерская у меня в полуподвале на Садовой. Два окна под самым потолком, и в них весь день — чужие ноги. Сапоги, ботинки, осенью все больше галоши да резина. Люди идут поверху, а я сижу внизу, в тепле клея и старой бумаги, и работаю. Тихо. Хорошо.

Книгу принесла женщина лет сорока. Не старуха, нет, но из тех, кто уже начал говорить «раньше».

— Бабушкина, — сказала она и положила на прилавок что-то, завернутое в кухонное полотенце, будто хлеб. — Рассыпается. Можете?

Могу. Развернул. Том без обложки, блок треснул пополам, страницы пожелтели ровно, как чай. Стихи какие-то, издание дореволюционное, ять на яти. Пахло не плесенью даже — пахло чердаком, пылью, которую не трогали три поколения. Между листами — засушенный цветок, плоский, как тень. Фиалка, что ли. Я такие нахожу постоянно; люди вечно суют в книги то, что хотят забыть.

— Сделаю к пятнице, — сказал я.

Она ушла. Галоши ее мелькнули в окне и растворились в сумерках.

Первым делом я книгу разобрал. Это обязательно: расшить блок, пересчитать тетради, промерить, где что осыпалось. Листы считаю всегда. Привычка — двадцать два года привычка. Насчитал двести двенадцать. Записал карандашом на обороте расписки: 212. И пошел пить чай.

Чай у меня дрянной, пакетик по третьему разу. Впрочем, другого и не держу.

Вернулся — пересчитал еще раз, уже для порядка, перед склейкой. Двести тринадцать.

Я не из пугливых. Решил — обсчитался. Сложил заново, слюнявя палец, вслух, как первоклассник. Двести тринадцать. И вот он, лишний: совсем чистый лист, без печати, без пятнышка, посередке блока. Бумага другая — белее, свежее, будто вчера с полки. Я такой в книгу не вкладывал. Я вообще в чужие книги ничего не вкладываю, это первое правило.

Вынул его. Отложил на край стола, под пресс-папье. Доделаю, думаю, разберусь.

К вечеру склеил корешок, поставил сохнуть под струбцину. Свет наверху погас — фонарь на Садовой у нас мигает с сентября, обещают починить к весне. Я запер, ушел.

Наутро лист лежал внутри блока.

Под струбциной. Под прессом. Там, где я его точно не оставлял, потому что блок был стянут намертво, я сам тянул, у меня от этого мозоль. А он — внутри, на той же двести седьмой странице, ровнехонько посередке. Пресс-папье стояло на месте, но под ним — пусто.

Вот тут под ребрами и дернулось. Как рыба на крючке — один раз, коротко, и затихло.

Я человек рассудочный. Объяснений нашел сразу три. Первое: сквозняк, окна рассохлись, бумагу затянуло. Глупость, конечно, — под струбцину сквозняком не задувает. Второе: приснилось, что вынимал, а на деле не вынимал. Это ближе. Усталость, возраст, по вечерам путаю. Третье я придумывать не стал.

Вынул снова. На этот раз не поленился — поднес к окну, к тому свету, что сочился из-под потолка, сквозь галоши прохожих. На просвет в бумаге проступил водяной знак. Их на старых листах сколько угодно: короны, вензеля, год выделки. Я таких навидался.

На этом стояло число. Не год — число. День, месяц. Двадцатое ноября.

Завтрашнее.

Я постоял. Минут пять. Или десять — кто их считал. Потом сказал себе вслух, в пустую мастерскую: «Петр Андреич, ты бумагу рассматриваешь. Просто бумагу». Волокна же складываются как попало. В разводах люди видят что хотят — лица, цифры, покойную тещу. Пятно Роршаха, вот и все. Наука.

Положил лист в ящик стола. Запер ящик. Ключ сунул в карман.

Двадцатого ноября, в пятницу, пришла та женщина. С утра, раньше срока.

— Я, наверное, зря вас побеспокоила, — говорит, и галоши ее мокрые, на улице дождь со снегом. — Книгу-то можете не доделывать. Бабушка... — она запнулась. — В общем, не до того теперь. Сегодня ночью. Тихо, во сне.

Я что-то бормотал. Соболезнования, то-се. Деньги не взял. Завернул том обратно в ее полотенце, отдал.

А когда она ушла, я отпер ящик.

Листа там не было.

И знаете, это я еще как-то пережил бы. Мало ли — забыл, переложил, выронил под верстак, у меня там и не такое копится. Я даже под верстак лазил, честно. Пусто.

Вот что я пережить не могу — так это расписку. Ту, на обороте которой карандашом: 212. Я ее сохранил, они у меня все в папке, по годам. Достал в тот же вечер, проверить себя, убедиться, что цифра стояла моя.

Цифра стояла. Только не двести двенадцать.

Двести тринадцать. Моим почерком, мой нажим, мой карандаш — я его на конце еще послюнявил, видно по кляксе. Двести тринадцать, как будто я с самого начала так и насчитал.

Книгу я больше не видел. Женщину — тоже. А листы с тех пор считаю дважды, и оба раза вслух. Сходится. Всегда сходится.

Пока сходится.