Лишний кубометр

Вода не лжет. Она просто течет, куда ей велено, и капает, где никто не просил.

Тамара Сергеевна платила за квартиру сама, до копейки, и раз в месяц переписывала показания в тетрадку — ту самую, в клеточку, с котом на обложке, который выцвел до состояния привидения. Привычка. От покойного Гены осталась. Он все считал: рубли, шаги до остановки, дни до отпуска, который так в итоге и не...

Ладно.

Счетчик воды жил в туалете, за унитазом, в том углу, куда нормальный человек лезет раз в год и матерится. Холодная — черные цифры. Горячая — красные. В сентябре холодная показала на четыре кубометра больше, чем она натекала обычно.

Четыре куба. Это ванна раз двадцать. Или... ну, просто много. Она живет одна, моется через день, посуды — тарелка да чашка, огурец под краном сполоснуть.

Сначала подумала на соседей.

Дом старый, хрущевка на улице Кооперативной, трубы общие, стояк один на четыре квартиры — мало ли, у кого что подтекает и на кого это пишется. Позвонила в ЖЭК. Мужик с той стороны зевнул прямо в трубку и сказал: индивидуальный прибор учета считает только вашу воду, женщина, соседи тут ни при чем, ищите утечку.

Искала.

Ползала по полу с фонариком, как дура, щупала под ванной, за бачком, за стиральной машинкой, куда рука еле пролезала. Сухо везде. Сухо, понимаете? Ни пятнышка. Вызвала сантехника — пришел молодой, в наушниках, потыкал разводным ключом, приложил ухо к трубе, послушал. Развел руками. «Ничего не капает, мать. Может, летом намотали, а осенью только глянули».

Летом ее не было. Все лето — у сестры в Ейске, с июня по конец августа, чемодан еще в коридоре стоял непонятый.

Вот тут в животе сделалось нехорошо. Не страшно пока, а как перед грозой: воздух густеет, муха бьется о стекло, и хочется закрыть форточку, хотя жара.

Она стала записывать каждый день.

Утром — плюс. К обеду — ноль. К ночи — ноль. А наутро опять плюс, маленький, ровный, будто кто-то отмерял. Каждую ночь примерно одинаково.

Гена вставал в три.

Всегда. Сорок лет прожили — сорок лет ровно в три он шел на кухню, наливал полстакана, пил стоя у окна, смотрел на черный двор и возвращался, шаркая тапками по холодному линолеуму. Врач говорил — сухость от таблеток, ничего страшного, пусть пьет. Она так привыкла к этому шарканью, что первые месяцы после похорон просыпалась ровно в три и лежала в темноте, слушая тишину там, где полагалось быть шагам.

Теперь она снова стала просыпаться в три.

Ничего. Тишина. Батарея щелкает, фонарь во дворе качается на ветру и кидает по потолку желтые полосы, соседский пес гавкнул во сне и умолк. И все. Никакого шарканья.

А счетчик к утру — плюс.

Она поставила стакан.

Не спрашивайте зачем. Захотелось проверить — блажь стариковская, а захотелось. Налила полный, до краев, поставила на тумбочку с Гениной стороны. Сторона так и осталась Генина: она сорок лет спала с краю и переучиваться не собиралась. Легла. Уснула не сразу — все прислушивалась.

Утром стакан был наполовину пуст.

Испарение, сказала она себе. Читала же где-то — за ночь испаряется. Спросила у племянницы через ее телефон, потыкали в интернете. Нет. Столько не испаряется, там миллилитры за сутки, а тут — полстакана. Значит, сама выпила во сне. Лунатизм на старости лет, почему нет, у людей и не такое бывает.

Стала завязывать стакан марлей. Сверху резинку — как на банку с вареньем.

Утром марля на месте. Резинка не тронута. Воды наполовину меньше.

В то утро она первым делом полезла за унитаз, к счетчику. Записала цифру, вычла вчерашнюю. Разница вышла крошечная — совсем ерунда против тех сентябрьских кубов, литр с небольшим за ночь.

Полстакана — это примерно сто граммов.

Куда делись остальные? Она стояла посреди туалета в ночнушке, с тетрадкой в руке, с этим котом-привидением на обложке, и считала, считала, как Гена, — и цифры не сходились. Никогда больше не сходились.

Осенью ЖЭК все-таки нашел большие кубы. В подвале, на общем розливе, лопнула муфта, и вода год сочилась мимо в песок, а приборы — из-за какой-то там гидравлики, ей долго объясняли, она не вникла — накручивали лишнее сразу нескольким квартирам сверху. Муфту заменили. Кубы пропали, счет пересчитали, даже вернули немного, положили на карточку. Все сошлось. Все довольны.

Про стакан она никому не сказала.

Он и сейчас стоит на тумбочке. Она наливает его каждый вечер — полный, до самых краев, чтобы дрожало. И каждое утро он наполовину пуст, и марля суха, и резинка на месте.

А в три часа в квартире тихо. Совсем тихо. Только счетчик за унитазом отсчитывает по ночам свои сто граммов — ровно столько, сколько нужно, чтобы налить полстакана и выпить стоя у окна, глядя на черный двор.