Лишний крюк в холодильнике

На холоде мясо честнее человека. Мясо не притворяется. Висит себе на крюке, белое, с прожилками, и не врет, чем оно было при жизни. А человек — врет до последнего.

Меня зовут Костя. Точнее, тут, в Германии, я «Констант», так в бумагах, но какой я им Констант. Двадцать лет назад приехал из-под Пскова, думал — на год. Остался. Работаю ночным на холодильном складе при мясокомбинате в Ганновере, у самых путей, за товарной станцией. Минус двадцать в цеху, ватник, валенки (немцы ржут над валенками, а сами мерзнут). Смена с одиннадцати. Термос с растворимым — гадость, но горячо. И плеер. Русское слушаю, чтоб не одичать:

*Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве.*

Цой. Под минус двадцать, среди туш на крюках, — самое то, не поверите.

Работа простая: принять машину, пересчитать, развесить, записать. Крюков в цеху ровно сорок. Я их знаю, как пальцы. Первый у двери всегда скрипит, восьмой погнут, на двадцать третьем краска содрана.

Сорок первый крюк появился в среду.

Я вошел в смену, включил свет — длинные лампы моргают, разгораются, — и считаю: тридцать восемь, тридцать девять, сорок... сорок один. Лишний. В глубине цеха, у стены, где раньше ничего не висело. Я подошел. Крюк как крюк. Пустой. Ржавый, старый, не наш — наши из нержавейки, а этот черный, кованый, будто из позапрошлого века.

Я его снял и выбросил.

Наутро он висел на месте.

Дальше — накладные. Стало приходить больше, чем уезжало. Машина привозит сорок туш — я считаю, все сходится. Утром пересчитываю перед сдачей — сорок одна. Каждый раз одна лишняя. И висит она всегда на том, сорок первом крюке. И она... не совсем свиная. Я мясник в третьем поколении, я тушу от туши отличу с закрытыми глазами. А эту — не могу назвать. И смотреть на нее дольше секунды не могу.

На товарной станции по ночам ошиваются парни. Приезжие, как я когда-то. С рюкзаками, без денег, ждут не пойми чего. Один такой, молдаванин Ион, ходил ко мне греться, я его чаем поил. Хороший пацан. Пропал. Немцы поискали для виду — мало ли, поехал дальше, у таких документов нет, спросить не с кого.

А через два дня на сорок первом крюке висело что-то новое.

Я не смотрел. Клянусь, не смотрел. Включил Цоя на полную, чтоб в ушах ломило, и пошел к выходу.

У ворот стоял человек.

В длинном пальто, старом, не по погоде. Шляпа. Лицо доброе, круглое, улыбчивое. Он приподнял шляпу, вежливо так, и заговорил по-немецки, мягко, певуче:

— Осторожнее на путях, молодой человек. Тут легко потеряться. Много народу теряется. — И улыбнулся шире. — Я помогаю им... найтись.

Я его знаю. Не лично. По книжкам. Про него давно писали — про того, с вокзала, что встречал приезжих парней, добрых, голодных, потерянных, уводил к себе, и они не находились никогда, а на рынке потом торговали мясом, которого не должно было быть. «Мясником» его звали. В том городе. В этом городе.

Его же казнили. Почти сто лет назад. Я специально проверял — казнили, точно.

— Вы обознались, — сказал я. — Я домой.

— Конечно-конечно, — закивал он. — Идите. Только... — он глянул мне за спину, в цех, на сорок первый крюк, — ...вы там место освободите. К утру. Мне еще гостей встречать.

Плеер в кармане захрипел и сел. Батарейки новые. Сели в секунду.

Я иду домой через товарную. Каждую ночь через нее иду, другой дороги нет.

А на путях, в темноте между вагонами, кто-то стоит и приподнимает шляпу.

Много кто-то.