Лаковые, или Как я на чужом юбилее за красоту разулся

Есть люди, братцы мои, которые обувь берут по ноге. Померил, притопнул, чуть жмет — отложил, взял на размер больше. Умные люди. Скучные, но умные.

А я не таковский.

Ежели вещь красивая, то нога у меня, извините, обязана под нее подстроиться. Не вещь под ногу, а нога под вещь. Философия, я понимаю, шаткая. Но своя. И вот на этой философии я в прошлую субботу и погорел — да так, что домой в одних носках ехал.

А началось с чего. С юбилея. Гулял наш начальник цеха, Гриценко, полтинник. Ресторан «Прага» на Ленинском, банкетный зал, все как у людей. И я, значит, думаю: пойду человеком. Не абы как. Потому как в чем я на работе хожу — в том на юбилей стыдно. Кроссовки серые, подошва стерта на левую сторону, будто я всю жизнь по кругу ходил.

Лезу на маркетплейс. И — вот они.

Лакированные. Черные, как рояль. Блестят так, что в них, извиняюсь, побриться можно. Шесть тысяч девятьсот. Со скидкой. «Италия», написано, хотя привезли, конечно, из Подольска — но кто там разбирал. Размер сорок два. А у меня, между нами, сорок третий, и то в хорошую погоду. Но я себе так сказал: разносятся. Кожа, она живая, она уступит. Заказал.

Пришли на пункт выдачи через два дня. Достаю из коробки — красота. Сунул ногу — стоп.

Нога влезла ровно наполовину. Пятка снаружи, торчит, как у Золушкиной сестры. Я поднажал. Еще поднажал. Барышня на выдаче смотрит с интересом, будто кино. «Берете?» — спрашивает. «Беру, — говорю сквозь зубы. — Разносятся».

Нога, к слову, вошла. Целиком. Только вот из пункта выдачи я вышел уже другим человеком. Походкой. Шел, как цапля по горячему песку — высоко и с обидой.

Ну, думаю, до субботы разойдутся.

Не разошлись.

В субботу я в них влезал двадцать минут. С ложкой. С мылом. С таким выражением лица, что жена ушла в другую комнату и сказала оттуда, что я идиот. Слово, может, и грубое, но, забегая вперед, — точное.

Приезжаю в «Прагу». Захожу в зал — и обмер.

Братцы мои. Народ-то весь в кроссовках. Гриценко сам — в белых, как молоко, на толстой подошве, юбиляр, а обут будто на пробежку. Бухгалтерша Люся — в замшевых, розовых. Даже старик Пафнутьев, которому за семьдесят, — и тот в каких-то мокасинах на липучке.

А я один. В лаковых. Блестящих. Как рояль. Стою в дверях, свечусь, будто пришел не на юбилей, а прямо из зала суда. Или с похорон. Гриценко на меня глянул и говорит: «Петь, ты чего такой нарядный? Случилось чего?»

Я гордо молчу. Красота, она объяснений не требует. Красота требует терпения.

А терпеть, доложу вам, было что.

К третьему тосту ступни мои жили отдельной жизнью. Отдельной и очень несчастной. В левом ботинке будто гвоздь. В правом — два. Пальцы я перестал ощущать где-то на горячем, и это было даже гуманно. Ходил я к тому времени уже не цаплей, а как-то боком, приволакивая. Осторожно.

И тут — обратите внимание — фокус. Пафнутьев, старик, наблюдал за мной, наблюдал, а потом качает головой и говорит соседке, громко, как все глухие: «Вон Петр-то наш еле ходит. А молодой ведь. Это, Клав, ноги. Суставы. Я по себе знаю. Заслужил человек».

И — веришь ли — на меня стали смотреть с уважением. С тем особым уважением, какое у нас берегут для страдальцев да начальства. Люся мне лучший кусок буженины пододвинула. Гриценко налил без очереди. «Крепись, Петь». А я и рад стараться — хромаю значительно, лицом терплю, будто не ботинки меня жмут за шесть девятьсот, а сама судьба.

Вот тут бы мне и остановиться. На вершине, так сказать, славы.

Но я, дурак, полез под стол. Скинуть на минуточку. Дать ноге вздохнуть.

Скинул. И — все. Нога, почуяв волю, тут же раздулась, как тесто на дрожжах. Обратно она не лезла уже никак. Ни с мылом, ни с молитвой. Сижу под скатертью, ковыряюсь, а сверху речь: «...и хочу поднять за Петра Кузьмича, который, несмотря на здоровье, пришел!» Все встали. Один я — сижу. Без ботинок. С красным лицом.

В общем, уехал я домой раньше всех.

В такси залезал бочком, лаковые нес в руках, как две дохлые рыбины. Всю дорогу пытался всунуть в них ногу — не дается. Так и приехал. Расплатился, вышел на свой двор — босиком, в одних носках, по августовскому холодку. Ботинки под мышкой. Блестят. Красивые.

А главное что, братцы. Утром хватился — а лаковых-то нет. В такси остались. На заднем сиденье. Уехали, красавцы, дальше меня.

Шесть тысяч девятьсот. Вечер мучений. Слава страдальца — и та фальшивая. А обувка, за которую я себя цельный вечер казнил, преспокойно катается теперь по городу без меня.

Таксисту я, между прочим, пять звезд поставил. По привычке. Вежливый попался человек.