Квартирный вопрос гражданина Пичугина

Гражданин Пичугин, Семен Игнатьевич, проживал в доме номер шесть по Можайской улице в комнате площадью, извиняюсь за подробность, девять метров с половиной.

И была у него, у этого Пичугина, одна страсть.

Не пьянство. Хуже. Он желал улучшить жилищные условия.

А кто ж, скажете вы, не желает. Оно, конечно, так. Только Пичугин желал научно. С подходом. Он даже книжку читал — «Жилищное право трудящихся», издание третье, исправленное. И вычитал там, будто гражданину, стесненному в метраже, полагается прибавка. Если, значит, обосновать.

Вот он и стал обосновывать.

Первым делом Семен Игнатьевич завел болезнь. Не то чтобы завел — она у него и была, отдышка какая-то, но раньше он на нее внимания не обращал, а теперь стал обращать. И даже, знаете, полюбил ее. Пойдет к врачу, покашляет культурно и говорит:

— Мне, товарищ доктор, по причине легких требуется отдельное помещение. С окном на юг.

Доктор попался идейный. Посмотрел на Пичугина поверх очков и отвечает:

— Помещение с окном на юг, гражданин, вам может выписать разве что архитектор. А я вам выпишу капли. Капли пейте, а метраж — это не по моей части.

Обидно.

Пошел Пичугин другим путем. Решил жениться.

Логика тут, товарищи, простая, как табуретка: женатому полагается больше, чем холостому. Семья — ячейка. Ячейке нужен простор. И начал наш Семен Игнатьевич присматривать себе супругу. Не по любви, конечно, — какая там любовь в девяти метрах с половиной. По метражу.

Нашел. Гражданка Зоя Львовна, из соседнего подъезда, женщина основательная, весом, я извиняюсь, пудов на шесть, и с пропиской. Главное — с пропиской.

Сошлись. Расписались. Подал Пичугин заявление: так и так, обзавелся семьей, прошу расширить.

А ему из домоуправления бумажку. Читает: «В связи с прибытием супруги ваша жилплощадь считается перенаселенной на одну целую и три десятых человека. Улучшение не представляется возможным ввиду отсутствия свободного фонда».

Тут Пичугин сел.

Сел он, значит, на свою же кровать — а кровать теперь занимала, между прочим, полкомнаты, потому что Зоя Львовна привезла с собой перину, комод и фикус в кадушке размером с бочку. И понял Семен Игнатьевич простую вещь: он хотел больше метров, а получил больше человека. И фикус.

— Зоечка, — говорит он вечером осторожно, — а фикус-то нам, может, того... к твоей маме?

А Зоя Львовна ему в ответ, спокойно так, поливая фикус из кружки:

— Фикус, Сеня, останется. Фикус мне от первого мужа. Он под этим фикусом мне предложение делал. А вот ты, Сеня, если тебе тесно, можешь, конечно... расшириться. В коридор.

И так это она сказала — тихо, а веско, — что Пичугин понял: расширяться в коридор ему теперь до конца дней.

Прошел месяц.

Пичугин смирился. Даже, знаете, повеселел. Перестал ходить к врачу с легкими, книжку «Жилищное право» отдал соседу на самокрутки. Обедал теперь горячее, потому что Зоя Львовна готовила борщ, и борщ этот, надо признать, был выдающийся. Наваристый. С косточкой.

И вот однажды приходит к Пичугину сосед по площадке, гражданин Блохин, тот самый, что самокрутки крутил.

— Семен, — говорит, — слыхал новость? Дом-то наш под снос. Ветхий признали. Всех переселяют. В новостройку. По нормам.

Пичугин замер с ложкой у рта.

— По нормам? — переспрашивает. — Это как — по нормам?

— А так. На каждую душу — сколько положено. У тебя душ две. Стало быть, получишь ты, Сеня, законный метраж. Отдельную. С кухней.

Пичугин положил ложку.

Он думал, что обрадуется. Он два года об этом мечтал, обосновывал, женился даже. А тут — вот оно, само пришло, без всяких обоснований, будто с неба свалилось. И — странное дело — не обрадовался Семен Игнатьевич. Сидел и смотрел на фикус.

Потому что понял он одну вещь, которую в книжке «Жилищное право» отчего-то не написали.

Человек, товарищи, всю жизнь чего-то добивается. Метража, к примеру. А как добьется — глядь, а метраж-то ему уже вроде и ни к чему. Потому что за это время он оброс. Женой оброс. Фикусом. Борщом с косточкой. И теми самыми девятью метрами с половиной, где ему, если по совести, было-то не так уж и плохо.

— Ну что, Сеня, — спросила Зоя Львовна, входя с кастрюлей, — радуешься новой-то квартире?

— Радуюсь, Зоечка, — сказал Пичугин. И вздохнул своими нездоровыми легкими. — Только фикус, пожалуй, придется заново привыкать. На новом-то месте ему, поди, и солнце другое.

Вот такая, граждане, вышла у Пичугина история с квартирным вопросом.

А мораль тут простая. Хочешь чего добиться — сперва подумай хорошенько, не оброс ли ты уже тем, что имеешь. Потому как метраж — он метраж и есть. А фикус — это, извиняюсь, уже судьба.