Куда я не хочу

Ночью рельсы живут своей жизнью.

Днем — железо. А стемнеет — начинают петь. Гудят под ветром, пощелкивают на стыках, будто кто-то идет следом и все не попадает тебе в шаг.

Я путевой обходчик. Перегон под Шахтами, Ростовская область. Каменоломни — Горная — дальше степь. Хожу с фонарем и молотком на длинной ручке, простукиваю накладки, слушаю болты. Тридцать первый год.

Место у нас такое: терриконы на горизонте, черные, ровные, как насыпанные ведьмой; акациевые посадки вдоль путей — их при Хрущеве сажали, чтоб снег держать. Осенью в посадке грязь по щиколотку, глина цепляется за сапоги, пахнет мокрой корой и угольной пылью. Днем тут коров пасут. Ночью — только я да лисы.

И электрички.

Я их различаю по звуку, как соседей по кашлю. Ростовская — сытая, полная. Последняя, что на Лихую, — пустая, гремит вагонами, светит желтым в туман. Люди в ней сонные, едут с ночной смены. Иногда крутят по вагонному радио что-нибудь, и однажды пацан с гитарой в тамбуре пел Цоя — тихо, для себя:

«Эта электричка везет меня туда, куда я не хочу. Эта электричка везет меня туда, куда я не хочу».

Я стоял на насыпи и слушал, пока не уехали. И почему-то мороз по хребту. Мерзкий такой холодок, под ребра.

Потому что я его уже видел. Того, кто ездит туда, куда другим не надо.

Мужчина. Немолодой. В очках, в плаще, всегда с портфелем — из тех, знаете, учительских, с двумя замочками. Ровный, вежливый. Сходит на полустанке Горная, где и платформы-то нет — насыпь да столб. Один раз я поздоровался — он кивнул, глянул поверх очков, и глаза у него были... пустые. Не злые. Пустые. Как две выемки в снегу, откуда что-то вынули.

В то лето и осень у нас по области пропадали. Дети, женщины. Кого потом находили — находили в посадках. В лесополосах, в тех самых, вдоль путей. Милиция ставила по электричкам своих людей в гражданском, гоняла нас, обходчиков: смотри, мол, кто сходит там, где не сходят.

Я смотрел.

Тот вечер помню, будто вчера. Туман с балки, сырость, фонарь бьет на три шага и вязнет. Прошла последняя. Гремела, светила — и высадила на Горной двоих. Мужчину с портфелем. И девчонку лет двенадцати, с бантами, с авоськой. Он что-то ей говорил, наклонившись, ласково, и повел — не к поселку, а в посадку. В мою посадку.

Я пошел за ними по параллельной тропе, тихо, как учили: не свети, слушай.

Они углубились. Он говорил без умолку — что-то про короткую дорогу, про маму, которая ждет у переезда. Голос мягкий, интеллигентный, убаюкивающий. И вдруг — оборвался. Стало тихо. По-настоящему тихо, как перед тем, как что-то случится.

Я включил фонарь и заорал, как ошпаренный: «Стой! Милиция!» — хотя какая я милиция, обходчик с молотком.

Луч выхватил его. Он стоял над сидящей на земле девчонкой, портфель брошен, руки уже — уже не пустые. Очки блеснули. И он посмотрел на меня все теми же выемками, и лицо у него не дрогнуло. Просто прикинул. Как задачу решал: успею — не успею.

Я ударил молотком по рельсу. Раз, другой, третий — звон полетел на всю степь, я знал, что на переезде дежурная услышит, поднимет. И он это тоже понял. Подхватил портфель — портфель, не нож! про девчонку будто забыл — и пошел в туман, в черную акацию, не бегом, вразвалочку, растворяясь.

Девчонку я вывел к переезду. Она молчала всю дорогу, только руку мне сжимала так, что синяки остались.

Его взяли позже. Не я — до меня не докричались, кто, где. Но в газете, когда судили, писал корреспондент: тихий человек, бывший учитель, ездил в электричках с портфелем, заманивал в лесополосы вдоль железной дороги под Ростовом. Их там, лесополос, за ним насчитали — не сосчитать.

Я до пенсии доходил свои километры. Простукивал болты. Слушал, как поют рельсы.

И каждый раз, когда последняя высаживает кого-то на Горной, где нет платформы, — у меня дергается что-то в груди, как рыба на крючке. Потому что я знаю этот полустанок. Знаю, куда ведет от него тропа.

Туда, куда никто не хочет.