Кто пойдет по следу одинокому

Двадцать два года я сижу за этим окошечком. Стекло, дырочки для голоса, лоток для мелочи. Ночной автовокзал маленького городка в Ростовской области — не буду называть какого, их тут таких вдоль трассы как семечек в кульке. Шахтерские, полумертвые, с терриконами на горизонте, что по ночам светятся тускло-красным, будто тлеют изнутри.

Я знаю тут всех. Водил по именам, торговок семечками по кличкам, алкашей, что спят на батарее в углу зала ожидания. Знаю, какая скамейка скрипит, какая лампа мигает. Двадцать два года — это вам не шутка.

Грызу семечки, вяжу носки — внукам, хотя внуков пока нет. Чай пью из термоса, обязательно с сахаром вприкуску, не размешивая: так меня мать учила, и вкус детства, и руки заняты. Ночь длинная. Скоротать ее надо.

А еще я знаю его.

Впервые заметила лет пять назад. Вежливый такой, в очках с толстой оправой, с портфелем, интеллигентного вида — учитель или бухгалтер, из тех, кому веришь сразу. Приходит к последнему рейсу, которого часто и нет — отменили, водитель запил, дорогу замело. И вот сидит на вокзале девочка или молоденькая женщина, одна, растерянная: автобуса нет, ночевать негде, до дому далеко. А он тут как тут. Подсядет. Заговорит. Ласково, участливо.

«Да вы не расстраивайтесь. Тут есть тропинка через лесополосу, до Заречной напрямую, минут двадцать. Я сам так хожу. Хотите, провожу? Одному-то мне боязно, а вдвоем веселей».

И они шли. Доверчивые, замерзшие, уставшие. Кто ж откажется, когда предлагают доброту.

В лесополосу.

А обратно — не возвращались. Ни в кассу за билетом наутро, ни вообще. Я потом читала в местной газетке: то одну нашли за посадкой у железки, то другую. Писали скупо — «обнаружено тело», «личность устанавливается». По области их за эти годы... много. Очень много. А он все ходил на мой вокзал. Вежливый. В очках. С портфельчиком.

Я молчала. Двадцать два года за стеклом учат молчать. Скажешь — а что скажешь? Что чует старуха у кассы? Меня бы на смех подняли. Или того хуже.

В ту ночь приемник у меня играл Цоя.

«Кто пойдет по следу одинокому?» — пел он, и я, дура, аж семечку выронила.

Последний рейс на Заречную отменили. А на скамейке сидела девочка. Студентка, с сумкой через плечо, из наших — я ее мать по рынку знаю. Плакала тихонько: домой не попасть, телефон разрядился, денег на такси нет.

И он вошел. В очках. С портфелем. Сел рядом. Наклонился. Заговорил ласково.

У меня внутри все оборвалось и покатилось куда-то в холод. Я двадцать два года молчала. А тут — мать ее знаю. По рынку. Груши у нее брала.

«Тут есть тропинка, — донеслось до меня через дырочки в стекле. — Через посадку. Я провожу».

Девочка встала.

И я тоже встала. Впервые за смену вышла из-за окошечка — колени хрустнули, отвыкли. Крикнула через зал, громко, хрипло:
«Настя! Настенька, ты? Мать просила тебя дождаться, я такси вызвала, оплаченное, айда сюда!»

Врала. Никакого такси. Но девочка обернулась, узнала меня — тетю Валю с кассы, знакомое лицо — и пошла ко мне. А он остался сидеть.

Песен еще ненаписанных, сколько? — пел приемник. — Скажи, кукушка, пропой.

Он поднял голову. И посмотрел на меня. Впервые за пять лет — прямо на меня, через весь зал, поверх очков. И я поняла: теперь он знает, что я знаю. Все эти годы я была для него частью мебели, вроде скрипучей скамейки. А теперь — свидетель.

Он улыбнулся. Аккуратно поправил портфель на коленях. И не ушел за девочкой. Он остался. Сидел и смотрел, как я запираю Настю в служебке, как набираю ноль-два трясущимися пальцами, как гудки идут в пустоту — в нашем городке одна машина на район, приедет к утру.

А до утра еще вся ночь.

Последний свет в зале ожидания мигнул. Терриконы за окном тлели красным. Он все сидел на скамейке, вежливый человек в очках, и ждал, когда я устану бояться. Он умел ждать. Он всю жизнь только и делал, что ждал одиноких на ночных вокзалах.

А я осталась одна за стеклом. Со своим термосом и вязаньем. И этой ночью, впервые за двадцать два года, короткой дорогой через лесополосу мог пойти кто-то за мной.