Красная повязка

Ночь на трассе меряют не часами. Фарами.

Сосчитаешь пары огней, что проплыли от Полоцка на Витебск, — вот тебе и смена прошла. Я тут, в придорожной столовке у поворота на Ветрино, стою за буфетом восьмой год. Разливаю чай в граненые, режу драники, слушаю, как за окном шуршит болотный туман — он тут по ночам ползет с торфяников, ложится на асфальт молоком, и фары в нем тонут по самые фары.

Зовут меня Валентина. Валя. Люблю крепкий чай с чабрецом — сама сушу на чердаке, запах на всю столовку, шоферы хвалят. Не люблю, когда тихо. От тишины на этой дороге у меня под ребрами заводится мерзкий холодок, будто кто провел там мокрым пальцем.

Бабы у нас голосуют прямо от крыльца. С фабрики, из ночной смены, с электрички, что не довозит до деревни. Стоят под фонарем, машут — кто до дому подбросит. Дорога-то одна, все свои.

Его «Запорожец» я приметила еще по весне. Красный, будто вымытый кровью заката, горбатый, урчит негромко. Останавливается всегда там, где стоит одинокая женщина. Не там, где мужики с канистрами голосуют, — нет. Только где одна. И баба садится охотно, без опаски. А чего бояться? Мужчина вежливый, в перчатках даже летом, говорит гладко, тихо. А главное — на рукаве у него красная повязка. Дружинник. При исполнении, порядок бережет. Свой.

Кто ж такого забоится.

В ту ночь приемник на буфете хрипел, ловил Москву сквозь помехи, и Бутусов выл сквозь треск — тоскливо, будто из ямы:

«Я хочу быть с тобой,
я хочу быть с тобой,
я так хочу быть с тобой,
и я буду с тобой...»

И под эту песню красный «Запорожец» вкатился в туман у крыльца. А на крыльце стояла наша Галя. Посудомойка, тридцать лет, двое детей, ждала попутку до Труд.

Я хотела крикнуть. Честное слово, хотела. Стояла с тряпкой в руке и не могла разжать горло. Потому что — ну что я скажу? «Не садись, Галь, к дружиннику»? Засмеют. Свой же человек, с повязкой.

Он наклонился из окна, что-то сказал ей мягко. Она кивнула, поправила косынку, села. Дверца хлопнула тихо. «Запорожец» тронулся, красные огоньки поплыли в молоко и растворились.

А я все стояла. И вдруг вспомнила.

Месяц назад — Нина с ткацкой. Села в красную машину, домой не дошла, нашли в лесополосе у Оболи. Весной — доярка из Гомеля, гостила у сестры, «уехала на попутке». Осенью — та молоденькая, с почты. Всех троих находили одинаково: в поле, в посадке, косынкой... косынкой затянуто. Своей же косынкой.

А в газете писали — поймали. Судили. Одного даже, говорят, расстреляли. Значит, все, значит, спокойно.

Только красный «Запорожец» все ездит по этой дороге. Каждую ночь. И повязка на рукаве все та же.

Я бросила тряпку и выбежала на крыльцо. Туман — стеной, фонарь в нем висит мутным желтком. Дорога пустая. Ни огонька.

И тут — сзади. Из тумана, со стороны стоянки, куда шоферы ставят фуры. Урчание. Негромкое. Знакомое.

Красный горбатый нос выполз из молока прямо на меня. Фары не горели — он ехал в темноте, на ощупь, как едет тот, кто эту дорогу знает наизусть. «Запорожец» встал в трех шагах. Стекло опустилось.

В салоне было темно, лица я не разглядела — только руки на руле, в тонких перчатках, спокойные. И красную повязку на рукаве.

— Поздно уже, — сказал он мягко, ласково, по-соседски. — Одна на всю столовую. Давайте подвезу, красавица. Тут недалеко.

За его спиной, на заднем сиденье, белым пятном лежала косынка. Галина.

И он видел, что я ее вижу. И улыбался.