Кожаный фартук

Осень в Уайтчепеле пахнет туманом, жареной рыбой из ночных забегаловок и рекой — тяжелой, илистой Темзой, до которой отсюда десять минут пешком. Я этот запах уже не замечаю. Привык. К запахам вообще привыкаешь быстрее, чем к людям.

Зовут меня Матвей. Для местных — Мэтт, им так удобнее. Восемь лет как из Питера, санитар в морге при старой больнице на Уайтчепел-роуд. Ночная смена. Работа простая: принять, оформить, укрыть, выкатить каталку в холодный зал, где всегда плюс четыре и жужжат лампы. Мертвых я не боюсь — глупо бояться того, что уже случилось. Живых бояться страшнее: живой еще не решил, что с тобой сделать.

Пью растворимый кофе, дрянной, три ложки на кружку, — не за вкус, за привычку. В телефоне — старый плейлист из дома. Гребенщиков. Когда в холодном зале совсем уж тихо, я включаю его и стою у каталок, как дурак, слушаю:

«Под небом голубым есть город золотой
с прозрачными воротами и яркою звездой...»

Смешно. Голубое небо, золотой город — а вокруг кафель, простыни и бирки на ногах. Но помогает. Питер вспоминается, Нева, разведенные мосты. Дом.

Эти улицы, где я хожу каждую ночь на смену и обратно, — Хэнбери-стрит, Коммершл-стрит, — они помнят. Сюда, в этот самый морг, сто с лишним лет назад свозили тела. Женщин, которых находили в переулках на рассвете. Пять, если верить официальным. Тот, кто их оставлял, писал в газеты, дразнил полицию, подписывался по-разному, а сперва его звали в народе просто — по кожаному фартуку, что кто-то приметил на нем в темноте. Его так и не нашли. Ни имени, ничего. Только фартук и туман.

Туристов сюда водят до сих пор. Днем. С фонариками, ахают на местах, где лежали тела. Я иногда наблюдаю из окна морга и думаю: вы бы тут ночью походили, храбрецы.

В этот ноябрь все началось снова.

Сперва я решил, что мерещится — совпадение, город большой. Женщину нашли на задворках у Хэнбери. Через полторы недели — вторую, у бывшего Датфилдс-ярда, на том же месте, слово в слово, как в старых протоколах, которые я, каюсь, перечитывал от скуки в ночные часы. Газеты писали осторожно. Полиция молчала. А по коридору морга каталки шли одна за другой, и я укрывал простынями то, что раньше было живым, и у меня под ребрами каждый раз заводился холодок — будто кто-то невидимый стоял за плечом и смотрел, аккуратно ли я это делаю.

В ту ночь смена кончилась в четвертом. Туман лег такой, что фонари превратились в мутные шары, висящие в никуда. Я шел домой через Спиталфилдс, мимо старого рынка, мимо «Тен Беллс» — паба, что стоит тут с тех самых времен и в котором, говорят, сидели в последний вечер те самые женщины. Окна темные. На вывеске — колокола, десять штук, ни один не звонит.

И вот тогда я услышал.

Шаг. За спиной. Не эхо — эхо повторяет твой ритм, а этот шел вразнобой, чуть медленнее моего. Кожаная подошва по мокрой брусчатке: шлеп... шлеп... И еще звук — тихий, ритмичный, кожаный. Будто кто-то на ходу оглаживает передник. Тяжелый. Фартук.

Я остановился. Шаги — тоже. Секундой позже, чем нужно.

В наушнике все пел ласковый голос про золотой город, про яркую звезду, и это было так дико, так неуместно здесь, в этом ватном ноябре, что я стянул один наушник.

Тишина. Плотная. Та, в которой кто-то затаил дыхание.

Я пошел быстрее. Шаги сзади — быстрее. Я почти побежал к арке под домами — там, за ней, освещенная Коммершл, люди, ночной автобус, жизнь. Арка — черный зев в тумане. И у самого ее входа туман качнулся, сгустился, стал фигурой.

Он стоял и ждал меня с той стороны. Высокий. В длинном фартуке до колен — кожа блестела от сырости. Лица не разобрать, туман съел его, оставил только очертания шляпы и руку, опущенную вдоль тела. В руке было что-то короткое и прямое, и оно поймало свет далекого фонаря — тускло, влажно, как рыбий бок.

Сзади шаги подошли и встали.

Их было двое.

Я восемь лет принимаю в морге тех, кого этот город не сумел уберечь. Я знаю, как выглядит человек, для которого другой человек — уже просто работа, которую надо сделать чисто. Я видел таких на каталках — с той стороны.

Теперь я стоял с этой.

В наушнике, что болтался у меня на груди, все пел голос про сад, где гуляют невиданной красы животные. А в переулке пахло рекой, кожей и чем-то теплым, железным, от чего рот наполнился медью.

Фигура в фартуке качнула головой. Приглашающе. И сделала первый шаг мне навстречу — мягкий, терпеливый, как у того, кто знает эту улицу наизусть больше ста лет.