Кошелек судьбы, или Как мистер Твидди разбогател на честности

В городке Санчерри, что дремлет между двумя железнодорожными ветками, как кот между двумя теплыми батареями, честность считалась роскошью — вроде страусовых перьев или подписки на бостонские журналы. Иметь ее было приятно, но накладно. И потому, когда Огастес Твидди объявил во всеуслышание, что нашел бумажник и намерен вернуть его владельцу, весь город решил, что бедняга наконец повредился рассудком от недоедания.

Бумажник был толстый. Настолько толстый, что, положенный на весы бакалейщика Пибоди, потянул бы, пожалуй, фунта на два надежды и три унции соблазна.

Твидди служил младшим клерком в конторе «Скидмор и сыновья» — при том, что сыновей не было, а сам Скидмор существовал скорее как погодное явление, чем как человек: приходил, гремел, уходил. Жалованья Твидди хватало ровно на то, чтобы не умереть, но не настолько, чтобы это стало интересно окружающим. Он снимал комнату у вдовы Меллиш, ел вареные бобы с таким выражением, будто прощался с ними навеки, и был влюблен.

В кого — угадать нетрудно.

Мисс Айви Пибоди, дочь того самого бакалейщика с весами, обладала глазами цвета крепкого чая и характером цвета того же чая, если его забыть на плите. Она не была жестока. Она была практична, а это в маленьком городе куда опаснее.

— Огастес, — сказала она ему как-то на крыльце, — вы славный. Но славные умирают в тех же башмаках, в которых родились. А я, знаете ли, люблю новые башмаки.

Вот вам и весь роман. Коротко, как телеграмма о неурожае.

И вот — бумажник.

Твидди нашел его у водокачки, в пыли, между отпечатком собачьей лапы и окурком чьей-то сигары. Он поднял его так, как поднимают спящего младенца, — двумя руками и с ужасом. Внутри, аккуратной пачкой, лежало восемьсот сорок долларов. В Санчерри за восемьсот сорок долларов можно было купить полгорода и остаться должным пастору за оптимизм.

Первая мысль Твидди была проста и безобразна, как всякая первая мысль. Новые башмаки. Мисс Айви. Свадьба. Дом с геранью в окне.

Вторая мысль пришла с опозданием и в очках. Она напомнила, что в бумажнике есть визитная карточка: «Мортимер Дж. Хоук, скотопромышленник, Канзас-Сити».

Твидди боролся ровно столько, сколько борется свеча на ветру. То есть недолго и красиво. К вечеру он отбил телеграмму мистеру Хоуку, а сам сел на бобы и стал ждать, чувствуя себя одновременно святым и дураком — сочетание, знакомое всякому, кто хоть раз поступал правильно вопреки желудку.

Город гудел. Айви посмотрела на него как на человека, добровольно вернувшего выигрышный билет:

— Восемьсот сорок долларов, Огастес. Восемьсот. Сорок.

— Они не мои, Айви.

— И башмаки Мортимера Хоука тоже не ваши. Однако он в них ходит, а вы — нет.

Логика убийственная. Твидди промолчал и пошел спать голодным вдвойне.

Мистер Хоук явился через три дня — большой, красный, в костюме, который стоил больше, чем вся мебель вдовы Меллиш, включая саму вдову. Он вошел в контору, распространяя запах дорогих сигар и уверенности, и потребовал «того честного молодого идиота».

Твидди вышел. Отдал бумажник. Хоук пересчитал деньги — медленно, при всех, слюнявя большой палец, — и на лице его не отразилось ничего, кроме удовлетворения кассового аппарата.

— Все тут, — сказал он. — До цента.

— Разумеется, сэр, — ответил Твидди, и уши у него горели.

Хоук спрятал бумажник, надел шляпу, направился к двери. У порога обернулся. Весь Санчерри, набившийся в контору, затаил дыхание в ожидании награды — той самой, что бывает в поучительных рассказах для воскресных школ.

— Молодой человек, — сказал Хоук. — Вы вернули мне мои деньги. И не взяли ни цента.

— Нет, сэр.

Хоук покивал, будто соглашаясь сам с собой в каком-то давнем споре.

— Значит, вам можно доверять восемьсот сорок долларов в пыли, у водокачки, когда никто не видит. — Он помолчал. — А мне позарез нужен управляющий на новый склад в Канзас-Сити. Тот, прежний, как раз сбежал с моей кассой. Двадцать пять долларов в неделю. Хватит на башмаки?

В конторе стало тихо, как в церкви перед чихом.

Твидди открыл рот. Закрыл. Из всего английского языка, богатого и щедрого, он сумел выудить одно-единственное:

— Хватит.

Вот, собственно, и все. Айви вышла-таки за него — и, надо отдать ей должное, ни разу потом не попрекнула, разве что изредка, за бобами, роняла: «Двадцать пять в неделю — а мог бы сразу восемьсот сорок». На что Твидди, уже управляющий, уже в новых башмаках, отвечал неизменно:

— Восемьсот сорок кончаются, Айви. А репутация приносит проценты.

Мораль этой истории, если она кому-то нужна — а я подозреваю, что не нужна, ибо люди берут из рассказов что угодно, кроме морали, — состоит в том, что честность есть капитал, который дурак закапывает у водокачки, а умный отдает под расписку. И только очень редкий счастливец, вроде нашего Твидди, не ведая того, кладет его в единственный банк, что не лопается, — в чужую хорошую память.