Корона Снежной королевы

Народный театр «Маска» при Доме культуры «Текстильщик» — это, скажу я вам, явление. Тридцать лет на одной сцене, два прожектора, бархатный занавес, латаный с изнанки, и труппа, где каждый считает себя недооцененным гением.

Я в этом театре — суфлер. Нина Петровна, бывший бухгалтер «Сельхозтехники». Тридцать лет сводила дебет с кредитом, а на пенсии вот — сижу в фанерной будке у рампы и подсказываю забывчивым артистам их же слова. Работа тихая. Из будки, между прочим, видно все: и сцену, и первые ряды, и боковую дверь в закулисье.

Запомните про дверь. Пригодится.

Ставили мы к Новому году «Снежную королеву». Режиссер, Галина Аркадьевна, женщина с голосом начальника вокзала и сердцем, которое она прятала так тщательно, что мало кто в него верил, выдала на главную роль не приму нашу, Зою Васильевну, а новенькую — Аллу. Двадцать пять лет, талия, которую корсет обнимал без усилий, и глаза, в которых читалось: я тут ненадолго, я в областной еду.

Зоя Васильевна восприняла это... достойно. То есть молча. А молчание Зои Васильевны — это как тишина перед тем, как с крыши сойдет весь снег разом.

Корона. Вот с чего все началось.

Корону для Снежной королевы соорудили из картона, фольги и горячего клея — красота на три метра, разваливается на пять. Но Галина Аркадьевна, чтоб «сверкало по-настоящему», приколола спереди свою фамильную брошь. Серебро, сапфир — не сапфир, а что-то синее и дорогое на вид; досталась от матери, а той — еще от чьей-то матери. Брошь эта была гордостью Галины Аркадьевны и, как потом выяснилось, единственной по-настоящему ценной вещью во всем «Текстильщике».

На генеральной репетиции корона стояла в гримерке. На болванке, как положено. Алла в тот момент играла сцену в тронном зале — я ей весь монолог проговорила за кулисами, потому что текст она учила, судя по всему, в маршрутке.

А через двадцать минут корона оказалась на болванке. Без броши.

Дырочка от булавки — есть. Броши — нет.

Что тут началось, описывать не буду — у меня не роман ужасов. Галина Аркадьевна села на реквизитный трон и побелела под цвет бутафорского снега. Вызвали всех. Выстроили в коридоре, как на поверке.

Первой под подозрение попала, конечно, Алла. Логика железная, народная: новенькая, чужая, да еще и роль перехватила — значит, она. «Деньги ей нужны, в область собралась, вот и прихватила», — громче всех рассуждала Зоя Васильевна, и в голосе ее было столько сочувствия, что хотелось проверить карманы.

И надо же — брошь нашли. В Аллиной сумке, под пудреницей. Завернутую в конфетный фантик.

Алла заплакала. Галина Аркадьевна схватилась за валидол. А я... я на эту брошь смотрела и думала одну-единственную бухгалтерскую мысль: не сходится.

Понимаете, я человек простой. Цифры любят порядок, и я к порядку привыкла. А тут в балансе дырка.

Сумка Аллина весь вечер валялась в общей гримерке — ее хоть десять человек могли открыть. Воровать брошь, чтобы потом сунуть к себе же, под собственную пудреницу? Так даже у нас в «Сельхозтехнике» не воровали, а уж там умельцы были.

И фантик.

Брошь была завернута в обертку от «Мишки на севере». А «Мишку» в нашем театре жевал один человек. Всегда. Складывал фантики аккуратным квадратиком и оставлял где попало — на подоконнике, на гримерном столике, в суфлерской моей будке, куда заглядывал в антракте почесать языком. Зоя Васильевна. Больше никто этих мишек терпеть не мог — дорогие, и к зубам липнут.

Стоп. Не торопись, Нина. Это еще не доказательство. Это так — заусенец.

Теперь про дверь.

Боковая дверь в закулисье скрипит. Не скрипит — визжит, как кот, которому наступили на хвост; завхоз третий год обещает смазать и третий год не смазывает. Из суфлерской будки я этот визг слышу лучше, чем собственные мысли.

Пока Алла играла в тронном зале, пока я ей шептала ее же слова, дверь визгнула. Дважды. Туда — и обратно. А все актеры, занятые в сцене, были у меня перед глазами, на сцене. Значит, в закулисье в тот момент прошел кто-то, кого на сцене быть не должно.

Зоя Васильевна в той сцене не играла. Зоя Васильевна, по ее словам, сидела в буфете и пила чай с горя.

Пошла я в буфет. Люся, буфетчица, баба честная и до чужих дел жадная.

— Люсь, Зоя Васильевна у тебя чай брала?

— Брала. Стакан налила, рубль отдала и... — Люся сморщилась. — Да так и ушла. Стакан-то полный остался, холодный. Я его в раковину вылила. Чего, думаю, добру стоять.

Чай полный. Холодный. Нетронутый.

Сидела она, значит, в буфете. Как же.

Тут бы мне к Галине Аркадьевне и пойти. Но я же не ищейка, я бухгалтер — мне бумажка нужна, факт, вещдок. И понесло меня в гримерку — глянуть на ту болванку еще раз, при свете.

Лучше бы не несло.

Только я склонилась над короной, в коридоре — шаги. И голос Зои Васильевны. Я — что мне еще оставалось — нырнула в костюмерный шкаф, к мантиям, прямо в объятия Снежной королевы из полиэтилена и ваты.

А дверца-то, зараза, захлопнулась. И не открывается.

Сижу. Пахнет нафталином и чьим-то отчаянием. А в гримерку входит Зоя Васильевна — я в щелочку вижу — и вплывает с ней шлейф «Красной Москвы», духов, которые она на себя не брызгала, а, кажется, выливала. Этот запах в гримерке с утра стоял, хотя Зоя клялась, что ноги ее тут вечером не было.

Подошла она к зеркалу. Достала из рукава что-то, посмотрела на свет — синее блеснуло. Вторая брошь? Да нет, одна она. Та самая. А в сумку к Алле, выходит, подсунули... копию? Галина Аркадьевна потом призналась: была дешевенькая копия, стекляшка, для запасного реквизита. Вот ее-то и «нашли» у Аллы — чтоб та села, а настоящую Зоя приберегла себе.

Умно. Почти.

И тут я чихнула. Нафталин, что вы хотите.

Дверца шкафа, которая от меня не открывалась, от чиха распахнулась сама — и я выпала к ногам примы в облаке бутафорского снега, пенопластовых хлопьев и ватных клочьев, как Дед Мороз, которого выгнали с корпоратива.

— Зоя Васильевна, — говорю с пола, отплевываясь от ваты. — А брошь-то у вас в руке. Настоящая. А у Аллы в сумке — стекляшка в вашем фантике. «Мишка на севере». Их тут, кроме вас, никто не ест.

Зоя открыла рот. Закрыла. И знаете, даже тут не удержала роль — приложила руку к груди, будто в последнем акте.

Сбежались все. Галина Аркадьевна брошь свою узнала с первого взгляда — сапфир от стекляшки отличит и в темноте. А дальше Зоя Васильевна сделала то, чего я, честно, не ждала. Расплакалась. По-настоящему, не как на сцене.

— Тридцать лет, — говорит. — Тридцать лет я эту королеву играла. А теперь — бабка в свите, с подносом. Я не воровка. Я хотела... чтобы премьеру отменили. Чтобы она без короны осталась.

Брошь, кстати, она и красть-то толком не собиралась продавать. Так, назло. Назло — это у нас, у женщин определенного возраста и темперамента, бывает дороже денег.

Милицию не вызвали. Галина Аркадьевна — женщина с сердцем, которое все-таки есть, — махнула рукой. Брошь вернулась на корону. Аллу отпоили валерьянкой и буфетным чаем, на этот раз горячим.

А премьера состоялась.

Снежную королеву играла Алла — холодно, красиво, зал рыдал. В свите, с подносом, стояла Зоя Васильевна и играла так, что я из будки шептать забывала: эта бабка со свитой переигрывала всю сцену. Талант, что уж.

А я сидела в своей фанерной будке, слушала, как визжит несмазанная дверь, и думала: вот ведь. Тридцать лет дебет с кредитом сводила — и ни одной кражи не раскрыла. А тут один чих, один холодный чай, один фантик от «Мишки» — и баланс сошелся.

Надо завхозу сказать, чтоб дверь так и не смазывал. Пусть визжит. Мало ли.