Кооператив «Волга-2», бокс номер восемь

Гена доводил «десятку» до ума в третьем часу ночи, когда крыша его гаража сложилась внутрь.

Не от снега. Снега в Тольятти в конце апреля уже нет. От чего-то тяжелого. Оно прошло сквозь шифер и стропила, как кулак сквозь картон, и рухнуло прямо на смотровую яму — Гена едва успел отскочить за верстак, приложившись локтем о тиски. Больно. По-настоящему, по-земному больно, и от этой боли стало почти спокойно: значит, не сон.

Пыль осела.

На яме лежала лошадь.

Бронзовая. Огромная — с хорошую «Газель». Пластины на боках, суставы из темного металла, копыта как кувалды. В груди у нее, за решеткой ребер, что-то тускло угасало — рыжий уголек, который вот-вот погаснет совсем. Пахло горячим железом, озоном и паленой шерстью. И машинным маслом, но масло — это уже Генино, из пробитой канистры.

А сверху, скатившись с бронзового бока, поднималась всадница.

Женщина. Молодая, злая, в черной чешуйчатой броне, с косой через плечо и мечом, который она выдернула быстрее, чем Гена успел подумать «ой». Острие смотрело ему в горло. Глаза у нее были как у человека, который очень долго бежал и вот-вот проиграет гонку.

— Мужик, — сказал Гена, очень медленно поднимая руки с ветошью. — Ты мне крышу порушил.

Она не поняла ни слова. Зато поняла тон. Меч не опустила, но дернула подбородком в сторону лошади и сказала что-то короткое, лающее, с отчаянием на дне. И показала на грудь механического зверя, где угасал уголек. И — Гена мог поклясться — в глазах у нее блеснуло то самое, что он видел сто раз у клиентов на трассе М-5: «Командир, встал намертво, до города не дотяну, выручай».

Это Гена понимал без перевода. Пятнадцать лет в боксе номер восемь. Понедельник — «Жигули», вторник — «Газель», среда — чей-нибудь «Пассат», собранный из трех «Пассатов». Люди приезжали с одним и тем же лицом. И уезжали — если Гена брался — с другим.

— Заглохла, значит, — сказал он и, наплевав на меч, шагнул к зверю. — Ну давай посмотрим, что у тебя, красавица.

Всадница что-то крикнула, предупреждающе. Гена только рукой махнул — не мешай, мол, — и полез в бронзовую грудь.

Внутри было… ну, движок. Не поршневой, конечно. В центре, в гнезде из тонких колец, сидел кристалл размером с кулак — и в нем тлел тот самый огонек. Тускло, с перебоями. Вокруг кристалла все дышало, тикало, и одно кольцо явно стояло не на месте: соскочило с паза, перекосилось, и от этого весь механизм жевал сам себя.

Гена сунул руку, тронул кольцо. Ударило искрой — ощутимо, будто свечной провод на заведенном моторе. Отдернул пальцы, сунул в рот.

— Контачит, — определил он с профессиональным удовлетворением. — Масса плохая, вот тебя и колбасит. Кристалл-то живой еще, он у тебя как аккумулятор подсел. А кольцо соскочило и клинит. Тебе не колдун нужен, тебе слесарь нужен.

Он работал молча, как всегда работал. Всадница стояла над душой, потом устала стоять и села на канистру. Меч положила рядом — но так, чтобы под рукой. Умная. За стеной, в ночном кооперативе «Волга-2», спали другие боксы; где-то далеко брехала собака; в термосе стыл чай с чабрецом, который Гена заварил в полночь и забыл выпить.

Кольцо не хотело вставать. Паз разбило, посадка гуляла. Родной детали у Гены, ясное дело, не было — и не будет, поди достань запчасть на бронзового коня из ниоткуда. Он сидел, чесал затылок промасленной рукой и смотрел на верстак. На банку с болтами. На стену, где висели ключи, шланги, старый глушитель.

И на полку, где лежала коробка с всякой всячиной. Втулки, сальники, шайбы.

— Слушай, — сказал он, — а ведь бронза — она бронза и есть.

Он порылся в коробке. Медно-графитовая втулка от помпы «Волги» — старой, еще дедовой, которую жалко было выбросить и держал «на всякий». По размеру — почти. Гена зажал ее в тисках, снял пару десяток напильником, обточил на глазок, примерил. Село. С натягом, зато село. Кольцо теперь держалось в самодельном пазу как влитое.

Оставался кристалл. Подсевший.

— Прикурить бы тебя, — пробормотал Гена. И засмеялся. Потому что на стене висело зарядное — «крокодилы», пускозарядник, которым он оживлял мертвые аккумуляторы всей улицы. — А чего нет-то. Заряд он и в Африке заряд.

Всадница смотрела, как этот странный мужик цепляет к сердцу ее коня две железные прищепки с проводами. Хотела остановить — не успела.

Гена щелкнул тумблером.

Кристалл в груди зверя вспыхнул. Не тускло — ярко, ровно, жадно втягивая ток, будто только этого и ждал. Огонек разгорелся до маленького солнца. По бронзовым жилам побежал свет. Механизм под руками дрогнул, тикнул, взял ритм — ровный, здоровый, как хорошо отлаженный мотор на холостых.

Лошадь подняла голову.

Всадница вскрикнула — уже иначе, с радостью пополам со слезами, — и обняла бронзовую морду. Зверь фыркнул паром. Живой.

Гена отсоединил «крокодилы», отступил, вытер руки. Локоть ныл, спина ныла, крыши не было. Зато сердце — не подсевшее, свое — стучало довольно. Работа сделана. Клиент уезжает с другим лицом.

Цена нашлась быстро, как всегда находится. Дедова втулка от помпы теперь навсегда сидела в бронзовом коне из другого мира — а это была последняя память о старике, Гена ее двадцать лет через все переезды таскал. Ну да ладно. Дед бы понял. Дед сам говорил: деталь, которая работает, важнее детали, которая пылится.

Всадница подошла к нему. Сняла с шеи подвеску — черный коготь на шнурке — и вложила Гене в ладонь, сомкнула его пальцы своими, в железной перчатке. Сказала что-то — тихо, серьезно. Гена не понял слов. Понял смысл: должок. Вернусь.

Потом взлетела в седло. Конь ударил копытом — искры, пар, — и в дальней стене гаража, там, где висел выцветший плакат с «Волгой ГАЗ-21», воздух разошелся. Не пролом. Прореха. За ней Гена успел увидеть чужое небо — фиолетовое, с двумя лунами, — и башни, и дым пожаров вдалеке. Всадница обернулась, кивнула ему. И ушла в прореху вместе с конем.

Стена схлопнулась. Плакат чуть покачнулся. Тишина.

Гена постоял. Потом сел на канистру, отхлебнул холодного чая с чабрецом — гадость, но своя гадость — и осмотрел разгром. Крыша к чертям. «Десятка» в пыли. Смотровая яма продавлена копытом. Соседям утром объяснять… что-нибудь. Метеорит. Кабан. Да что угодно.

В ладони лежал черный коготь и был теплый.

А в стене, там, куда ушла прореха, кладка теперь светилась. Еле-еле. Тонкой ниткой, будто шов, который заварили, но не до конца. Гена потрогал. Теплая. И — он мог поклясться — под пальцами что-то тикало. Ровно, знакомо. Как хорошо отлаженный мотор на холостых. Ждущий.

Из-под верстака вылез гаражный кот Барсик — рыжий, наглый, переживший в этом боксе три зимы, — понюхал светящийся шов, презрительно дернул ухом и пошел спать. Ему-то что. Он и не такое видал.

— Вернется, значит, — сказал Гена коту. — Ну, вернется. Будет чем заняться. А то «десятки» да «Газели», «Газели» да «десятки»…

Он допил чай. Поднял с пола напильник. И, насвистывая под нос, начал прибираться в гараже, куда теперь, похоже, вела дорога чуть подлиннее, чем до трассы М-5.