Конус, или Как я во дворе за место насмерть стоял

Есть люди, братцы мои, что за место в жизни воюют. За кресло. За оклад. За строчку в приказе, чтоб фамилия сверху, а не сбоку.

А я? Я всю свою боевую натуру извел на один квадрат асфальта. Под собственным окном. Метра три на пять, не больше.

Место было — золото. Сами посудите: прямо под окном, у самого куста сирени, в тени. Утром выйдешь — машина не раскалилась. Зимой выйдешь — снега на ней с воробьиный нос, потому как крыша козырьком нависает. И главное — видать его с кухни. Пьешь себе чай, а «Ланос» твой стоит внизу, поблескивает, как медаль на груди. Красота.

Стоял я на том месте одиннадцать лет. По праву, можно сказать, давности. И весь двор это знал.

А тут в мае въехал в нашу восьмую квартиру новый жилец. Молодой. С бородой, будто из журнала вырезан. И машина у него — не машина, а целый шкаф на колесах. Черная, высокая, во весь мой куст сирени. «Кроссовер», говорят. Я такого слова раньше и не слыхал, а теперь оно мне по ночам снится.

И вот выхожу я как-то поутру — а на моем месте стоит этот шкаф. Морда к окну. Нахально так стоит, будто всю жизнь тут прописан.

В груди у меня что-то дернулось. Как рыба на крючке.

Я, конечно, человек культурный. Скандалить с ходу не стал. Достал телефон, нашел домовой чат — а у нас чат на двести человек, туда пишут все: и про горячую воду, и про кота потерявшегося, и про то, кто опять в лифте наплевал. И вот я туда, значит, вежливо:

«Уважаемые соседи. Прошу владельца черного внедорожника гос. номер такой-то освободить место у первого подъезда, которое я занимаю одиннадцать лет».

Отправил. И сижу. Жду справедливости.

Первой ответила Зинаида Марковна из двенадцатой. Женщина, скажу вам, боевая — она в чате как рыба в воде, слова поперек не даст сказать. «А с каких это пор, — пишет, — двор частная собственность? Место общее! Кто первый встал, того и тапки».

Тапки. Мне. За одиннадцать лет выслуги.

Ну тут меня и понесло.

Я ей — про порядок. Она мне — про закон. Я ей — про совесть. Она мне — смайлик. Знаете, такой желтый, который со смеху по полу катается. И вот этот смайлик, братцы мои, меня добил окончательно.

К обеду в чате уже воевал весь дом. Одни за меня — это, значит, старая гвардия, у кого «Жигули» да «Лады». Другие за бородатого — молодые, у кого кредиты да кроссоверы. Третьи вообще без машин, но лезут больше всех: им, вишь, интересно.

А бородатый молчит. Ни слова. Что обиднее всего.

Тогда я перешел, как говорится, к активным действиям.

Достал я с балкона старый дорожный конус. Оранжевый. Я его года три назад со стройки, каюсь, домой уволок — думал, в хозяйстве сгодится. Вот и сгодился. Поставил я его на свое законное место, как флаг над крепостью. И привязал для верности к сирени бельевой веревкой. Стой, мол. Держи оборону.

И сфотографировал. И в чат: «Место занято. Ветеран двора».

Что тут началось.

К вечеру конус мой кто-то откинул под кусты. Я — новый ставлю. Табуретку приволок. Табуретку унесли. Я — ведро с песком. Ведро перевернули, песок по всему асфальту.

Неделю мы так воевали. Я уж и спать перестал по-человечески — все в окно гляжу, караулю. Жена говорит: «Петя, ты на этот асфальт скоро молиться начнешь». А я ей: «Молчи, женщина. Это не асфальт. Это принцип».

И вот на десятый день Зинаида Марковна в чате объявляет: «Товарищи! Хватит грызни! Ставлю на голосование: провести собрание жильцов и решить вопрос по-цивилизованному. Со шлагбаумом и закреплением мест».

Собрание.

Собрались во дворе, у того самого куста. Народу — как на демонстрацию. Спорили часа три. Орали. Мирились. Опять орали. А под конец постановили: ставить шлагбаум, места пронумеровать и раздать по жребию. По-честному. Чтоб никому не обидно.

По жребию.

Вытягивали бумажки из шапки управдома. Тянет каждый свою судьбу.

Вытянул и я. Разворачиваю. А там — номер семнадцать. Это, братцы мои, в самом дальнем углу двора. У мусорных баков. Куда солнце заходит только по большим праздникам и где вечно то стекло битое, то кот орет.

А место мое, золотое, под окном, под сиренью, в тени — номер один — вытянул кто?

Правильно. Бородатый.

И теперь каждое утро пью я чай на кухне и гляжу вниз. А там, на моем месте, под моим окном, поблескивает черный шкаф. Спокойно так стоит. По закону. По жребию. По справедливости, будь она неладна.

За что воевал — то и охраняю. Только для чужого дяди.