Компенсация, или Как я на справедливости сам себя из дому выселил

Справедливость, братцы мои, — штука благородная, но при неумеренном употреблении вредная. Вроде валерьянки. Капнул — успокоился, влил стакан — унесли.

А я ее влил стаканами.

Началось-то с пустяка. Заказал я в июне продукты на дом — картошку, кефир, батон, персики четыре штуки. Приносит курьер. Разбираю пакет — а персик один мятый. Бочок ему кто-то отдавил, и лежит он, сердешный, с виноватым видом, будто сам себя об угол ударил.

Другой бы человек махнул рукой. Съел бы мятым боком вниз — и живи дальше. А я не таковский. Я в приложении отыскал кнопочку «пожаловаться». И написал, аккуратно, с достоинством: так, мол, и так, персик поврежден, прошу разобраться по совести.

И тут, братцы, случилось чудо. Через минуту — динь. «Приносим извинения. На ваш счет начислено сто восемьдесят рублей».

Сто восемьдесят! За один мятый бок!

Я, доложу вам, даже привстал. Персик этот стоил в базарный день рублей сорок, а мне за его страдания отсыпали почти две сотни. Выходит, чем хуже персик, тем я богаче? Это же, если вдуматься, целая наука.

И пошел я эту науку осваивать.

Заведи я тетрадку. Обыкновенную, в клеточку, двенадцать листов. И стал записывать. «Двенадцатое июня — недовес творога, компенсация двести двадцать. Девятнадцатое — курьер позвонил один раз вместо двух, моральный ущерб, сто пятьдесят. Двадцать пятое — хлеб приехал теплый, а я люблю холодный, сто рублей».

К августу в тетрадке набралось на две тысячи с копейками. Я эти копейки, между прочим, не тратил. Я их копил, как коллекционер бабочек. Они лежали у меня на счету и грели душу самим фактом своего присутствия.

А главное — гордость. Вот что дороже денег.

Я теперь по двору ходил не просто пенсионер Пантелеев, а человек, которого не обмануть. Соседке с четвертого, Зинаиде Марковне, я целую лекцию прочел у подъезда. «Вы, — говорю, — Зинаида Марковна, платите и молчите, как овца. А надо требовать. За каждый мятый бок надо требовать. Государство, — говорю, — уважает того, кто себя уважает». Зинаида кивала и смотрела на меня, как на профессора.

Вот на этом уважении я и погорел.

В сентябре осмелел я до полного бесстрашия. Приехал заказ — два пакета. Я их принял, курьеру кивнул, дверь закрыл. А после сел и подумал: а что, если пакет был один?

Мысль эта, братцы, была подлая. Я это чувствовал каким-то мерзким холодком под ребром. Но справедливость во мне к тому времени уже перебродила и требовала выхода. И написал я жалобу: недовезли, дескать, второй пакет. А в нем — мясо. Котлеты домашние, полкило, четыреста пятьдесят рублей.

Отправил. Сижу. Жду свои четыреста пятьдесят.

А вместо «динь» — звонок. Живой человек. Барышня, голос ласковый, представилась: «Снежана, служба заботы».

— Мы, — говорит, — Иван Тимофеевич, вашу жалобу очень внимательно рассмотрели. Очень. С нового месяца у нас курьеры фотографируют вручение. Для вашего же спокойствия.

Я молчу. В горле сухо.

— И на фотографии, — продолжает Снежана нежно, — вы стоите в дверях. В майке. И держите оба пакета. А из верхнего, извините, у вас котлеты выглядывают. Прислать вам снимок для памяти?

Вот тут, братцы, весь мой уголовный розыск и кончился.

Я бы, может, и выкрутился. Сказал бы — обознались, это сосед. Но майка на фотографии была моя, любимая, с якорем. Ее весь двор знает. Под такой уликой не спрячешься.

— Я, — говорю сипло, — проверял вашу бдительность. Как гражданин. И рад, что вы бдите.

— Спасибо вам, — говорит Снежана, и я по голосу слышу, что она улыбается, — за проверку. Мы все поняли.

Поняли они, братцы. Все они поняли.

Через день приходит уведомление. Сухое, казенное. «В связи с систематическими обращениями доставка по вашему адресу временно ограничена». И картошка теперь для меня — только ножками. В магазин. Через дорогу. Мимо подъезда, где на лавочке сидит Зинаида Марковна и глядит на меня уже не как на профессора, а так, знаете, с интересом.

Пришел домой с авоськой, отдышался. Жена глянула поверх очков.

— Доборолся? — спрашивает.

А тетрадка моя, в клеточку, до сих пор в ящике лежит. Две тысячи двести на счету. Только счет-то заблокирован. И выходит, братцы, что я эти деньги честно заработал — а взять не могу. Как тот персик: бочок есть, а укусить некуда.