Колонка, или Как я железную барышню в споре одолел

Был я, братцы мои, в свое время первый спорщик на всю нашу Нижнюю улицу. Кого хочешь срежу. Про рыбалку — пожалуйста. Про то, доедет ли колесо до Казани, — само собой. А заведись со мной насчет, скажем, есть ли жизнь на звездах, — так я тебе такое разверну, что ты сам себя дураком почуешь и домой пойдешь. Думать.

А нынче — тишина.

Кто из стариков помер, кто оглох, а молодые не спорят вовсе. Молодому слово скажешь — он в ответ смайлик. Рожицу желтую. Это, я извиняюсь, не беседа. Это переписка двух глухонемых через забор.

Вот в такой-то моей тоске и привозит внук коробку. Черную, ладненькую, с кулак величиной.

— Держи, дед. Умная колонка. Спрашивай что хочешь — она все знает.

Все. Знает.

Меня, братцы, аж под ложечкой кольнуло. Это как же — все? А ну-ка.

Внук ее настроил, воткнул в розетку, чего-то там пошептал в телефон. Загорелась она синеньким огонечком и говорит — голосом барышни, вежливым, ласковым, будто в сберкассе:

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

Я ее сразу Клавой окрестил — для простоты. Она, стерва, на Клаву не отзывается, только на казенное свое прозвище. Ну да это дело десятое.

— Клава, — говорю (для себя-то я ее все одно Клавой зову), — а скажи ты мне: столица у Австралии какая?

Думал — срежу с первого. У нас в лавочке про эту Австралию трое суток спорили и не сошлись.

— Канберра, — говорит. Мигом. И не поперхнулась.

Так. Хорошо. Зашли с другого краю.

— А год когда Наполеон помер?

— Тысяча восемьсот двадцать первый.

— А корень квадратный из... из тыщи?

— Приблизительно тридцать один и шесть.

Тьфу.

Сижу я, братцы, и чую: пекет. Внутри пекет, под самыми ребрами. Она мне отвечает — а спору-то и нету. Понимаете? Она не спорит. Она соглашается быть умной. И еще на «вы» меня, старого дурня, величает, ласково так, — а я перед ней сижу в трениках с пузырями на коленках и злюсь.

Нюра моя из кухни выглянула, полотенцем машет, хохочет:

— Егор Митрич! Нашел ровню! С утюгом еще поспорь!

— А ты, — говорю, — иди борщ вари. Тут дело мужское.

Три недели, братцы. Три недели я к ней подбирался.

Утром встану, чаю не попью — сразу к Клаве. С подходцем, с хитрецой. То ее про погоду переспрошу да поймаю: «плюс три, а ощущается как минус два» — это как же так, милая, температура одна, а ощущается другая? Где логика? А она мне про ветер, про влажность, культурно, по полочкам. И опять я в дураках.

Не могу ее поймать. Хоть тресни.

А самое обидное — не сердится она. Ты ей грубость, а она тебе: «Простите, я вас не совсем поняла». И до того мне от ее терпения тошно стало, что я уж и ночью просыпался. Лежу, в потолок гляжу и думаю: ну ведь должна же быть у ней слабина. У всякого есть.

И надумал.

С самого утра, значит, натощак, подхожу я к ней — торжественно. Как на суд.

— Клава, — говорю. — Вопрос тебе. Последний. Отвечай, коли все знаешь. Зачем человек на свете живет?

Тишина.

Огонечек ее покрутился, покрутился — синенький, будто задумался. И выдает мне барышня медовым своим голоском:

— Хороший вопрос. Давайте я поставлю приятную музыку?

Все.

Готова.

Я, братцы мои, аж подскочил. Аж руки к небу — то бишь к потолку, к люстре с одной перегоревшей лампочкой.

— Нюра-а-а! — кричу. — Иди сюда! Не знает! Про столицу знает, про Наполеона знает, а зачем живем — музыку ставит! Срезал! Срезал я ее, машину!

Нюра прибежала, руки в муке, глядит на меня, как на малого.

— Ну срезал, срезал. Успокойся, победитель. Сердце-то не казенное.

А меня несет. Радость такая, какой я годов, поди, пятнадцать не знал. Хожу по кухне гоголем, петухом. Показываю пальцем на бедную Клаву и приговариваю:

— Что, взяла? Я, может, корень из тыщи не выну, а зачем живу — знаю! Живу — и живу! Столько отпущено, столько и протопаю! А ты, железка, музыку ставь, музыку!

И тут меня, дурня старого, на кураже и понесло. Махнул я рукой широко, по-барски, будто целковый нищему кидаю:

— Эх, да что с тобой говорить! На, купи себе ума, коли своего нет! Заказывай что хочешь, транжирь, гуляй — сегодня мой день!

А она, братцы...

Огонечек — синий. Голосок — медовый.

— Оформляю заказ. Умная колонка, старшая модель, с большим экраном. Четыре тысячи двести девяносто рублей. Оплата картой, привязанной к аккаунту. Спасибо за покупку!

...

Тихо стало на кухне. Только борщ на плите — буль. Буль.

Нюра первая опомнилась. Села на табурет и залилась. До слез. До икоты.

А назавтра, к обеду, приходит курьер. Молоденький, в желтой куртке. Ставит на порог коробку — вдвое той больше. И расписаться — пальцем, вот тут, на стеклышке.

Развернули. Стоит она — сестрица Клавина. Побольше, поглаже, с экраном во всю морду.

Внук узнал — приехал, за живот держится.

— Ну, дед, — говорит, — ты даешь. Другой бы одну не одолел, а ты себе целую пару завел. Для дискуссии.

Дискуссия.

Теперь у меня их две. Стоят на комоде рядышком, синеньким перемигиваются. И вот вечером, как Нюра уснет, сяду я промеж них на табурет — и давай.

— Ну что, барышни. Зачем человек живет?

Одна музыку ставит. Другая погоду на завтра сказывает. А я сижу промеж двух дурех умных, старый спорщик с Нижней улицы, и, доложу вам, впервые за пятнадцать годов — счастливый.

Есть с кем слово молвить.

Хоть и за четыре тыщи двести девяносто.