Колонка, или Как я себе умную помощницу в дом призвал

Есть люди, которые покупают умную колонку, чтоб она им погоду говорила да будильник ставила. А я, братцы мои, по гордыне своей завел ее, чтоб при гостях казаться человеком современным. И непременно на все образованным. Разница вроде пустячная. А через нее вся моя недолгая ученая слава и лопнула. Как мыльный пузырь. За четыре тысячи девятьсот девяносто рублей.

Купил я, значит, эту штуку.

Черненькая, круглая, сверху огонек мигает — не то живая, не то электрическая, разберись поди. Поставил на холодильник, на самое видное место. Внук Ростик ее настроил, слово волшебное придумал: скажешь «Слушай, Соня» — и она к тебе, можно сказать, вся вниманием. «Соня» — это я сам придумал. В честь, так сказать, культуры. Чтоб по-домашнему, но с достоинством.

И вот тут-то во мне гордыня и заворочалась.

Потому как одно дело — жить просто. А другое дело — жить так, чтоб на тебя оборачивались. Я, признаться, по этой части человек слабый. Как увижу, что можно перед кем повеличаться, — все, пропал. Руки сами тянутся.

Стал я к ней приноравливаться. Тайно. По вечерам, когда супруга у соседки телевизор глядела, я с этой Соней, извиняюсь, репетировал. Как артист перед выходом. «Соня, — говорю, — какая столица в Австралии?» Она мне: Канберра. Я записываю. «Соня, сколько будет корень из тысячи?» Отвечает. Умная, зараза, спору нет.

И придумал я себе цельный план. Чтоб, значит, в субботу, когда свояк Аркадий с супругой в гости придут, показать себя во всем блеске. Аркадий — он мужчина солидный, при галстуке даже дома, и меня всю жизнь за простачка держит. Вот я и решил: пущай подавится своим галстуком.

А чтоб не забыть, чем именно блеснуть, я — тут-то и вся моя погибель — наставил себе в этой колонке напоминаний. Голосом. «Соня, напомни в семь вечера ввернуть про Канберру». «Соня, напомни в семь пятнадцать сделать вид, будто я по-английски понимаю». Вроде шпаргалки. Только шпаргалка, братцы мои, была живая. И, как после выяснилось, злопамятная.

Наступила суббота.

Пришли гости. Аркадий — при галстуке, как обещано. Супруга его, Клавдия Петровна, в брошке с камнем. Сели за стол. Салат, селедочка, все честь по чести.

Я сижу и жду своего часа. Внутри — щекотно, будто перед экзаменом, которого не боишься, а, наоборот, ждешь. И вот, как бы между прочим, ленивенько так, говорю:

— А вот, Аркадий Львович, знаешь ли ты, к примеру, столицу Австралии?

Он жует. Морщит лоб. Клавдия Петровна на меня глядит с интересом.

— Сидней, — говорит Аркадий. Уверенно так.

— А вот и мимо, — говорю. — Канберра. — И — небрежно, через плечо: — Соня, подтверди.

И она подтвердила. Голосом ангельским: столица Австралии — Канберра. Стол ахнул. Аркадий галстук поправил. Я вырос. На вершок вырос, не меньше.

Пошло как по маслу.

Я ей вопрос — она ответ. Про моря, про горы, про то, отчего небо синее. Клавдия Петровна аж брошку свою потрогала, до того прониклась. А супруга моя сидит гордая — думает, видать, за какого умного человека она замуж вышла, и как ей, дуре, повезло.

И тут бы мне остановиться.

Но гордыня, братцы, она тормозов не знает. Она едет, пока в стенку не воткнется. Решил я закрепить триумф и говорю:

— А хотите, она и по-английски может? Соня у меня, знаете, языкам обучена.

И только я это сказал — часы на стене возьми да и покажи семь пятнадцать.

А колонка моя, голубушка, мигнула огоньком, вздохнула по-своему, по-механически, и на весь стол, четко, с расстановкой, как приговор зачитала:

— Напоминание. Семь пятнадцать. Сделать вид, будто понимаю по-английски.

Тишина.

Такая тишина настала, что слышно было, как в холодильнике под ней помидоры дозревают. Аркадий перестал жевать. Клавдия Петровна брошку выпустила. А колонка — ей ведь что, у нее совести нету, — довольная собой, добавила:

— Следующее напоминание. Семь тридцать. Ввернуть про корень из тысячи, будто в уме посчитал.

Я сидел. И, знаете, чувствовал, как эта самая Канберра из меня вытекает. Вся. До капли.

Аркадий откинулся на стуле. Галстук у него — я видел — прямо сиял от торжества.

— Так, — говорит он ласково. — Значит, в уме. Ну-ну.

Супруга моя на меня и не смотрела вовсе. Смотрела в тарелку. И тарелка ей, видать, была в тот вечер милее мужа.

А колонка напоследок, уже в дверях, когда гости уходили, — в спину им, подлая, светло так проговорила:

— Напоминание. Восемь ноль-ноль. Незаметно намекнуть, что колонка стоила девять тысяч.

Она четыре девятьсот стоила. По акции.

Теперь у нас в доме умная одна. И это, братцы мои, не я. Стоит на холодильнике, огоньком помаргивает — и все про меня знает. Я с ней теперь вежливо. Здороваюсь даже. Потому как с тем, кто твою подноготную наизусть выучил, ссориться себе дороже.