Клетка для двоих

Вера Ланская бралась только за безнадёжные дела — те, от которых отказывались все остальные. Ей нравился вкус невозможной победы. Но когда ей передали дело Даниила Вронского, обвиняемого в серии краж из частных коллекций, она впервые почувствовала: это дело может уничтожить не карьеру — её саму.

Потому что Вронский смотрел на неё так, словно знал о ней что-то, чего она сама не знала.

***

Первая встреча — допросная комната, запах хлорки и застарелого кофе. Он сидел за столом, скованные руки сложены перед собой, как у пианиста перед концертом.

Красивый. Это было первое, что она подумала, и тут же разозлилась на себя. Тёмные волосы, скулы, которые рисуют итальянские скульпторы, и глаза — карие с золотой искрой — которые не мигая следили за каждым её движением.

— Вера Александровна Ланская, — прочитал он с карточки. — Тридцать лет, не замужем, живёт одна. Специализация — уголовные дела. Процент побед — восемьдесят семь. Впечатляет.

— Откуда вы это знаете?

— Я вор, — он пожал плечами. — Предположительно. Информация — мой хлеб.

— Вы признаёте вину?

— Я признаю, что рад вас видеть. Это считается?

Вера раскрыла папку. Не смотреть ему в глаза. Не вестись на обаяние.

***

Восемнадцать украденных картин за три года. Все — из закрытых частных коллекций. Ни отпечатков, ни записей камер, ни свидетелей. Полиция называла вора «Призрак». Газеты — «Джентльмен».

Вронского взяли случайно: пьяный сосед вызвал полицию из-за шума, а те нашли в его квартире один из украденных этюдов — маленький Серов, стоимостью в целое состояние.

Одну картину. Из восемнадцати. Остальные семнадцать — как в воду канули.

— Где остальные? — спросила Вера на второй встрече.

— В надёжном месте.

— Если вернёте — срок будет мягче.

— Я не могу их вернуть.

— Почему?

Он наклонил голову, изучая её.

— Потому что я их не крал, Вера.

Она должна была сказать «Вера Александровна». Не сказала.

— Тогда откуда этюд Серова в вашей квартире?

— Подарок.

— От кого?

— От человека, который настолько привык владеть красивыми вещами, что считает людей — тоже вещами.

Он не сказал больше ничего. Но что-то в его голосе — надлом, тщательно спрятанный под иронией — заставило Веру ночью открыть ноутбук и начать искать.

***

Она нашла. Не сразу — через две недели бессонных ночей.

Все восемнадцать картин когда-то принадлежали одному человеку. Артуру Гельману — коллекционеру, меценату, владельцу сети галерей. Он продал их разным покупателям за последние десять лет. А потом они были украдены — и страховые компании выплатили компенсации.

Гельман украл свои собственные картины. Через подставное лицо.

А Даниил Вронский — искусствовед по образованию, реставратор по профессии — был тем самым подставным лицом. Или козлом отпущения.

— Он вас шантажирует? — спросила она на следующей встрече.

Молчание.

— Даниил. — Она впервые назвала его по имени. — Я не могу вас защитить, если вы со мной не честны.

Он поднял глаза. И в них была нежность.

— У него моя сестра, — сказал он тихо. — Она работает в его галерее. Живёт в его квартире. Думает, что он её любит. Если я открою рот — он уничтожит её. Не физически. Хуже. Он умеет ломать людей изнутри.

Вера закрыла глаза.

— И вы готовы сесть на десять лет ради неё?

— Я уже три месяца здесь. Это не вопрос «готов ли я». Я уже сижу.

Она встала. Подошла к нему. Села на край стола напротив. Близко. Непрофессионально близко.

— Я найду способ, — сказала она. — Вытащить и вас, и сестру.

— Зачем? — его голос стал хриплым. — Зачем вам это?

Она не ответила. Потому что ответ был бы слишком честным для допросной комнаты с камерами.

***

Следующие три недели Вера вела двойную жизнь. Днём — безупречный адвокат, готовящий линию защиты. Ночью — охотница, собирающая досье на Артура Гельмана.

Она научилась не спать. Научилась лгать коллегам о причинах своих кругов под глазами. Научилась игнорировать дрожь в руках, когда на очередной встрече Вронский случайно касался её пальцев, передавая документы.

Каждое касание — электрический разряд.

Однажды, просматривая записи с камер наблюдения из галереи Гельмана, она увидела его сестру — Лизу. Хрупкую, рыжеволосую, с испуганными глазами оленя. Гельман стоял за её спиной, положив руку ей на плечо. Собственнически. Как на вещь.

Вера стиснула зубы.

В ту ночь ей приснился Даниил — не в тюремной робе, а в чёрном свитере, у камина. Он читал ей стихи голосом, от которого плавились стены. Она проснулась с бешено колотящимся сердцем и мокрыми ресницами.

***

— Вы влюбились в своего клиента, — сказал ей отец по телефону. Старый адвокат, он чувствовал такие вещи на расстоянии.

— Не говори ерунды.

— Вера. Я слышу твой голос, когда ты говоришь о нём.

Вера повесила трубку и долго смотрела на стену.

Нет. Нет. Это невозможно. Это неэтично. Это конец карьеры. Это...

...правда.

***

Всё решилось в один вечер.

Вера добыла запись телефонного разговора Гельмана с посредником — прямое доказательство того, что кражи организовал он. Законность получения записи была сомнительной. Но Вера уже перешла черту, за которой закон и совесть расходятся в разные стороны.

Она пришла к Гельману сама. В его галерею на Пречистенке, вечером, когда залы опустели.

Он оказался невысоким, полным, с влажными руками и глазами коллекционера — жадными, оценивающими.

— Я знаю всё, — сказала Вера. — Отпустите Лизу. Подпишите признание. Или завтра эта запись будет у следователя.

Гельман улыбнулся.

— Вы блефуете.

— Проверьте.

Он смотрел на неё долго. Потом достал телефон.

— Это я. Заканчивай с ней. Она мне больше не нужна.

Вера похолодела.

— Что вы...?

— Не Лизу, дорогая. Лиза уже час как уехала к подруге в Тулу. Я говорю о вашей карьере.

На его экране — набранное сообщение в адвокатскую палату. Фотографии Веры, входящей в СИЗО в неурочное время. Записи её разговоров с Вронским — личных, не профессиональных.

— Вы следили за мной.

— Я коллекционер. Я всегда слежу за ценными вещами.

Пауза.

— Отдайте запись, — сказал Гельман. — И я не трону вашу лицензию.

Вера стояла посреди пустой галереи, окружённая картинами стоимостью в миллионы, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Карьера или Даниил. Закон или чувство. Клетка или свобода.

Она достала телефон.

Набрала номер следователя.

И нажала «вызов».

— Алло, Пётр Сергеевич? Это адвокат Ланская. У меня есть информация по делу Вронского. Да. Я готова дать показания. Да, я понимаю последствия.

Она повесила трубку.

Гельман смотрел на неё так, словно увидел привидение.

— Вы только что уничтожили себя, — прошептал он.

— Возможно, — ответила Вера. — Но знаете что? Клетка, в которую я только что вошла — просторнее той, в которой я жила тридцать лет.

Она вышла из галереи в московскую ночь. Снег падал медленно, как конфетти после чужого праздника. Где-то в СИЗО Даниил Вронский ещё не знал, что через неделю будет свободен.

А Вера шла по заснеженному тротуару, без карьеры, без лицензии, без будущего — и улыбалась. Потому что впервые в жизни она проиграла дело.

И впервые в жизни — победила.