Клад на дне Кабана

В Казани осень пахнет мокрым камнем и жареным гусем.

Тянет этим запахом с улицы Баумана, где пешеходная толпа течет от «Кота Казанского» к колокольне, а над всем этим, из-за крыш Кремля, косо смотрит падающая башня Сююмбике — наклонилась, будто прислушивается к чему-то под землей, да так и застыла на века.

Я приехала снимать документальный фильм. Тема — глупая, если честно: легенда о ханском кладе на дне озера Кабан. Байка, которую в этом городе знает каждый таксист. Перед тем как войско Ивана брало Казань, татарская знать будто бы опустила на дно казну — золото, серебро, посуду, украшения ханского двора. В бочонках, в кожаных мешках, в сундуках. И будто бы наложили зарок: вода отдаст клад только тому, кто назовет его по имени. Не человека. Клад.

— Чушь, — сказала я продюсеру. — Снимем за три дня.

Мы снимали десять.

Проводника мне нашли местные — парня лет тридцати, по имени Тимур. Он сидел в лодке у Старого русла Кабана, у самой набережной, и чинил сеть, которой явно ничего не ловил. Молчаливый. Смуглый. С таким лицом, что оператор мой, Женька, сразу сказал: «Снимаем крупным планом, зритель влюбится». Зритель — ладно. Влюбилась я.

Он греб тихо.

Весла входили в черную воду без всплеска, будто вода расступалась сама. Кабан осенью мрачный — в нем отражаются и новые башни «Ривьеры», и старые купеческие дома Татарской слободы, мечеть Марджани с ее зеленым куполом, и все это дрожит, ломается на ряби, перемешивается. Красивый ад. Иначе не скажешь.

— Говорят, тут мелко, — сказала я в камеру, бодро, по-ведущему.

— Говорят, — отозвался Тимур с кормы. — А меряли?

Меряли. Я узнала позже. В одном месте, у Горбатого моста, лот уходил на такую глубину, что трос кончался раньше дна. Геологи называли это карстовой воронкой. Старухи в слободе называли иначе. Горлом.

По вечерам, когда Женька уезжал монтировать черновой материал, мы с Тимуром оставались.

Сначала — обсудить завтрашние съемки. Потом — просто так. Он водил меня по слободе, по улице Каюма Насыри, мимо резных ворот и домиков цвета топленого молока, рассказывал, где какой купец жил, где какая девушка в какой год утопилась от несчастной любви — а их, кажется, было многовато для одного озера.

— У вас тут все топятся, — сказала я.

— Вода зовет, — пожал он плечами. — Красивых особенно.

Это можно было принять за комплимент. Я и приняла.

Он был близко — все время близко. В лодке, на узких мостках, в тесной чайной на Баумана, где мы пили чай с чак-чаком и его колено касалось моего под низким столиком. И от этих касаний — случайных, вроде бы случайных — по мне проходило что-то вроде тока, от которого хотелось либо бежать, либо остаться навсегда.

На восьмой день я спросила про имя клада.

— Легенда говорит: надо назвать по имени, — сказала я. — Какое имя у золота?

Тимур долго смотрел на воду. Мы сидели в лодке, фонари набережной ложились на рябь дрожащими столбиками.

— Не у золота, — сказал он наконец. — Клад не золото. Клад — это та, кого вместе с золотом опустили на дно. Ханская наложница. Она не хотела доставаться победителю. Ее имя и стало ключом. Назовешь — и вода все отдаст: и золото, и ее.

— И ее? Через двести с лишним лет?

— Вода не считает годы. — Он перегнулся через борт, зачерпнул ладонью черную воду, подержал, вылил. — Она ждет, когда придет тот, кому она обещала. Понимаешь? Она не просто утонула. Она дала слово — вернуться к одному человеку. И слово держит ее под водой, пока он не придет назвать ее имя.

— Двести лет этот человек должен был умереть сто раз.

— А если не умер? — тихо спросил Тимур. И посмотрел на меня так, что у меня под ребрами холодок прошелся, мерзкий, стылый, как Кабан в ноябре.

В последнюю ночь я не спала.

Что-то меня подняло с кровати в гостинице у Кремля — не звук, не свет, а будто кто-то очень терпеливо позвал меня по имени, которого я не знаю. Я оделась. Спустилась. Пошла к озеру.

Тимур уже был там.

Стоял в лодке у Горбатого моста — там, где горло, где трос не достает дна. Над водой висел туман, и в тумане вода светилась слабым, болотным светом, идущим снизу.

— Ты пришла, — сказал он. Не удивился.

— Ты меня позвал?

— Не я. — Он протянул руку, помог мне шагнуть в лодку, и пальцы у него были ледяные, совсем как вода. — Она. Она ждала двести лет. А я ждал, когда она найдет тебя.

— Меня?

— Я давно назвал ее имя, — сказал Тимур. — В первую же ночь, как тебя увидел. Ты так на нее похожа. Или ты и есть она — вернулась наконец, как обещала. Вода разберется.

Лодка качнулась. Вода у борта вспучилась, будто снизу что-то медленно поднималось — большое, темное, с тусклым блеском золота в глубине.

И запахло — не тиной. Розовым маслом и степью. Духами, которых здесь не делают уже двести лет.

— Как ее звали? — прошептала я.

Тимур наклонился к самому моему уху. Губы у него были холодные, но слово, которое он произнес, обожгло.

Он назвал мое имя.

Вода раскрылась.

Наутро Женька нашел пустую лодку у Горбатого моста. Весло. Мой телефон на банке — живой, с незаконченным кадром: темная вода, два силуэта, и между ними — золотой отблеск снизу.

Проводника по имени Тимур в Казани никто не знал.

А фильм так и не вышел. Монтажер сказал, что на всех записях с озера, на всех без исключения, в кадре стоит туман — ровный, молочный, из-под которого слышно, как кто-то очень тихо и очень терпеливо зовет по имени.

Не выключайте звук, если будете пересматривать.

И не называйте вслух имен у воды.