Кинза, или Как я через одну доставку сам себе вкус оспорил

Вкус — материя тонкая, братцы мои. Иной человек проживет весь свой век и так и не узнает, что кинза и петрушка — совсем, совсем разные вещи. А я узнал. И с той поры несу это знание через жизнь бережно, будто полную ложку супа через всю кухню, — как бы не расплескать.

На том, между прочим, и погорел.

К воскресенью обещалась свояченица. Зинаида Марковна. Женщина, доложу я вам, с претензией: ест не то, что вкусно, а то, что красиво называется. Скажешь ей «сырок» — поморщится, будто ты при ней разулся. Скажешь «фромаж» — расцветет. А сырок, заметьте, один и тот же.

И задумал я ее сразить.

Открываю приложение «Заодно» — жена поставила, сам бы я до такого не додумался — и набираю ужин, как у людей. Рибай, восемьсот девяносто рублей за кусок. Пармезан, настоящий, твердый, — шестьсот сорок. Сыр с благородной плесенью. Кинзу, руколу, эклеры из кондитерской. А не эти, овсяные, которыми только ножку у стола подпирать. Набрал на три тысячи с копейками. Сижу гордый. Полководец накануне баталии.

И тут машина спрашивает — эдак вкрадчиво, ласково: «Разрешить замену, если товара не окажется?»

Ну не дурак же я. «Разрешить», — тычу. Пущай подберут похожее. Магазин большой, солидный. Что они там, кинзу от петрушки не отличат?

Отличили. Еще как отличили. Назло.

Через час — звонок. Мальчишка-курьер сунул мне в руки пакеты и умчался на самокате так, словно за ним гнались все кредиторы города. А я разложил добычу на столе — и обмер.

Рибая нет.

Вместо рибая лежал «набор для холодца». Ножки. Уши. И записочка: «Заменили на похожее 😊». Смайлик желтенький. Довольный.

Похожее! Ну знаете.

Дальше — веселей. Пармезан обернулся плавленым сырком «Дружба». Сыр с плесенью оказался честным, безо всяких претензий, сулугуни. Кинза — укропом. А эклеры — печеньем. Тем самым. Овсяным.

Я стоял над этим натюрмортом и тихо закипал, как чайник, у которого забыли выключить кнопку. Потому что понял: это не случайность, братцы. Это приговор. Меня, Аркадия Петровича, взяли там, на складе, и рассудили. Кто-то поглядел на мой заказ — на рибай мой, на фромаж — да и решил: «Э-э, дядя. Не по чину берешь. Тебе холодец да „Дружба“. Знаем мы вашего брата».

Гляжу в приложение — а там и подпись: «Ваш заказ собирал: Эдуард».

Эдуард, значит.

И такая меня взяла обида на этого Эдуарда — словами не сказать. Я ему, можно сказать, доверил вечер всей своей репутации, а он мне уши прислал. Свиные. С намеком.

Сел я и написал. В поддержку. Обстоятельно, с достоинством: так, мол, и так, заказывал продукты для гостьи с тонким вкусом, а получил, извините, содержимое, которое этот самый тонкий вкус оскорбляет одним фактом своего появления на столе.

Ответила Марина. То есть сперва мне поклялись, что отвечает Марина, а на деле — машина: «Здравствуйте! Опишите проблему одним словом». Одним! Я ей — абзац, она мне — «Не совсем поняла вас. Выберите из списка». В списке: «где мой заказ», «вернуть деньги», «другое». Ни строчки про попранное достоинство. Ткнул в «другое». Она обрадовалась и прислала телефон, по которому «Марина» уже не отвечала вовсе.

И вот тут, братцы, я и погорел окончательно.

От злости стал я тыкать во все кнопки подряд — и наткнулся на серенькую: «Почему заменили?» Нажал. А машина мне выкладывает, спокойно так, без смайликов: «Замены подобраны на основе истории ваших покупок».

Истории. Моих. Покупок.

Полез я в эту историю — и обмер вторично. За полгода: «Дружба» — одиннадцать раз. Холодец в наборе — четырежды. Печенье овсяное — да я его, оказывается, беру мешками. А рибай с пармезаном — впервые. Один-единственный раз. Для форсу.

Выходит, не Эдуард меня рассудил. Выходит, я сам себя знаю хуже, чем следовало бы. Машина просто вежливо напомнила, кто я есть на самом деле: человек «Дружбы» и холодца, а фромаж — это так, гастроли.

Пока я это переваривал — звонок. Зинаида Марковна. На пороге. Носом повела.

— Батюшки! — говорит. — Холодец затеваешь? И сулугуни! Аркаша, голубчик, наконец-то по-человечески, а не эти твои французские выкрутасы, от которых одна изжога да разорение!

Села. Умяла. Просила добавки.

А я стоял над своим овсяным печеньем и думал одно: и машина меня насквозь видит, и свояченица. Один я, дурак, полгода воображал себя человеком рибая.

Уши, впрочем, вышли отменные.