Касса, или Как я сам себя в воры записал

Магазин наш возле дома под лето переделали. Был обыкновенный, с кассиршей Валей, а стал — прогресс.

Убрали Валю. Поставили шесть железных ящиков со стеклянным глазом, и над ними надпись большими буквами: «Обслужи себя сам».

Я, братцы мои, прочел это и загордился. Думаю: наконец-то во мне государство человека увидало. Доверяет. Сам, говорит, справишься, Петр Кузьмич, ты не маленький. Тридцать два года в снабжении, накладные тыщами через мои руки шли — уж пачку кефира да батон я как-нибудь пробью.

Набрал я, значит, корзинку. Кефир, батон, сырок плавленый, две луковицы и — для солидности — банку шпрот. Шпроты я не то чтобы люблю. Но человек со шпротами в корзине — это, согласитесь, уже не абы кто.

Подхожу к ящику. Стоит.

А ящик — он с характером. Я это сразу почуял. Смотрит на меня своим стеклянным глазом и молчит выжидательно, вроде как: ну-ну, посмотрим на тебя, снабженец.

Тычу пальцем в экран. «Начать покупку». Хорошо. Взял кефир, повел им перед глазом — пик! Загорелось. Уложил на полочку. Гордость, братцы, меня прямо распирает. Веду батон — пик. Веду сырок — пик. Я уже не человек, я оркестр.

И тут беру шпроты.

Провел раз — молчит. Провел два — молчит. Верчу я эту банку и так и эдак, штрих-код ей под самое стекло сую — ноль внимания. Будто она мне назло. Лежат в ней рыбки золотые, а признаваться не желают.

Потею.

Сзади, слышу, кашлянули. Оборачиваюсь — очередь. Не большая, человек пять, но глядят они на меня, как на артиста, который слова забыл. Дамочка одна, с йогуртами, ножкой уже постукивает: тюк, тюк, тюк.

Я, чтоб не задерживать общество, шпроты эти — шасть на полочку. Мол, потом разберемся, оформлю в конце.

И вот тут ящик проснулся.

«НЕОЖИДАННЫЙ ПРЕДМЕТ В ЗОНЕ УПАКОВКИ», — заорал он на весь магазин. Красным. И сверху надо мной лампочка закрутилась, как над «скорой». Мигает и мигает.

Братцы мои. Я в снабжении под тремя ревизиями стоял и не краснел. А тут — залился до самых ушей. Стою под мигалкой, как пойманный. Весь магазин на меня глядит: вон он, гражданин с неожиданным предметом.

Бегу глазами — где отменить, где выключить. А ящик знай свое: «ОЖИДАЙТЕ СОТРУДНИКА». Жди, дескать. Проштрафился — жди начальства.

Сотрудник явился. Девочка. Лет девятнадцати, в фартучке, лицо усталое, будто она этих неожиданных предметов за смену навидалась на три жизни вперед.

— Что тут у вас?
— Шпроты, — говорю я жалобно. — Не пробиваются. Я их положил, а оно...
— А класть не надо, пока не пикнет, — говорит она и смотрит на меня, как на дите малое. — Вы товар положили без оплаты. Весы почувствовали лишний вес.

Лишний вес. Это она, значит, про шпроты. А прозвучало — будто про меня лично.

Взяла она банку, чиркнула своей карточкой — пик! — и рыбки мои золотые сразу заголосили как миленькие. При ней-то. При начальстве всякий запоет.

Я уж и рад бы провалиться, да магазин на первом этаже, проваливаться некуда. Достаю телефон, чтоб платить, руки трясутся. Прикладываю к аппарату. А он мне: «Отклонено».

Очередь ахнула. Дамочка с йогуртами перестала стучать ножкой — замерла, как на интересном месте в кино.

— Денег нет? — участливо спрашивает девочка.
— Есть! — кричу. — Тридцать лет как есть! Это он врет!

Прикладываю снова. «Отклонено». Третий раз. «Отклонено».

И такая меня взяла обида, братцы. Стою я, Петр Кузьмич, человек с чистой трудовой книжкой, под красной мигалкой, при полном зале, а железный ящик при всех объявляет меня то вором, то голодранцем. И ведь не поспоришь с ним. Он же не человек. Ему в глаз не плюнешь.

Девочка глянула на телефон мой и говорит тихонько, чтоб очередь не слыхала:

— А вы к тому аппарату прикладываете. Это дезинфектор. Для рук.

Тишина.

Оказалось, я честь свою и деньги свои три раза приложил к бутылке с обеззараживателем. Стоит она рядом с кассой, беленькая, чистенькая, и на ней тоже картиночка. Вот я на картиночку и повелся.

Заплатил я наконец. Куда положено. Пик — и свободен. Собрал я кефир, батон, сырок, две луковицы. А шпроты — оставил. На полочке. Не смог я их взять. Гляжу — и в груди дергается, будто это они меня опозорили, а не аппарат для рук.

Иду к выходу, мимо очереди, а дамочка с йогуртами мне вслед — не со зла, а так, для науки:

— Мужчина, вы товар забыли.
— Пущай лежат, — говорю с достоинством. — Я передумал.

Дома супруга спрашивает:
— Шпроты-то где?
— Не завезли, — отвечаю.

Врать нехорошо. Но правду сказать — это ж надо признаться, что тебя, снабженца, железный ящик при народе три раза мошенником обозвал, а ты в ответ бутылке с мылом деньги совал.

Теперь, братцы мои, я в тот магазин хожу другой дорогой. Не к железному ящику — а к дальнему прилавку, где сидит живая Валя. Ее, оказывается, не совсем убрали. Одну оставили. Для отсталых вроде меня.

Стою к ней в очередь. Долго стою. Зато, покуда стою, никто на меня лампочкой не мигает и в лишнем весе не упрекает. А это, скажу я вам, дороже всякого прогресса.