Карточка, или Как я сам себя с доски почета снял

Повесили меня на доску почета. При жизни и, что характерно, за дело.

Служил я тогда счетоводом в конторе «Заготзерно», оклад семьдесят два рубля, характер тихий, почерк — загляденье. И вот весной вызывает меня заведующий, товарищ Пятибратов, и говорит:

— Готовься, Иван Кузьмич. Решили тебя увековечить.

Я сперва испугался. Думал — на пенсию. А он объясняет: за безупречную, дескать, работу постановили повесить мою личность на доску почета, что в вестибюле, промеж пожарного щита и графина с водой.

Тут я, братцы мои, весь так и поплыл.

Гордость.

Домой иду — ног под собой не чую. Жене объявил с порога, будто орден выслужил. Клавдия у меня женщина положительная, а и та дрогнула: «Стало быть, теперь ты человек с карточкой». Соседке по площадке, Марье Тихоновне, я про доску сообщил как бы между прочим — а сам три раза повторил, чтоб дошло наверняка.

Одна беда. Карточки-то приличной у меня и нету.

Есть, положим, одна — с восемнадцатого года, где я в буденовке и с чужой, кажется, винтовкой. Но на себя нынешнего я там похож, как этот графин на пожарный щит. Молодой, свирепый, при усах.

Пошел я в фотографию. На угол, в ателье «Светопись», где мастер — некто Зельдин, старичок с бархоткой на глазу и руками как у барышни.

Усадил он меня на венский стул, накрыл голову тряпкой — не мою, аппаратову — и командует:

— Голову прямей. Взгляд в вечность. Не дышите.

Я и не дышал. Минуты полторы. Или три — кто ж их считал, когда о вечности думаешь.

Щелкнул. «Приходите, — говорит, — в четверг. И не извольте волноваться: я вас, гражданин, отретуширую. По высшему разряду».

Слово это — «отретуширую» — мне ужасно понравилось. Что-то в нем было от парикмахерской и от загса разом.

В четверг прихожу. Зельдин выносит карточку, держит двумя пальцами, как икону, и молчит. Гордо молчит.

Гляжу.

И не пойму — кто это.

С карточки на меня глядит мужчина. Красивый. Лоб гладкий, будто утюгом прошлись. Мешки под глазами Зельдин куда-то дел — должно, себе оставил. Волос прибавилось. Взгляд орлиный. Одним словом, не счетовод из «Заготзерна», а самое малое — тенор из оперы.

— Это, — спрашиваю осторожно, — я?

— Это, — отвечает Зельдин, — вы, каким вас задумала природа. До того, как за нее взялась бухгалтерия.

Ну, польстил. А приятно.

Отнес я карточку Пятибратову. Тот повертел, крякнул, ничего не сказал и велел вставить в рамку. Вставили. Повесили. Между щитом и графином — все как обещано.

И вот тут, братцы мои, началось.

Первую неделю я ходил мимо доски павлином. Нарочно крюку давал через вестибюль, хоть контора моя в другом крыле. Пройду, скошу глаз — тенор на месте, глядит орлом. Хорошо.

Только замечаю странность. Никто меня с карточкой не поздравляет.

Сослуживцы мимо ходят, на доску косятся, а на меня — нет. Будто это два разных человека: один на стенке, в славе; другой тут, с чернильными пальцами и в нарукавниках.

Уборщица тетя Даша, протирая стекло, вздохнула: «Ишь, красавец какой повешен. Из начальства, видать. У нас таких не держат».

Я хотел сказать, что держат. Что вот он я. Но почему-то не сказал.

А в пятницу поступила к нам на машинку девица — Верочка, глаза в пол-лица. Прошла мимо доски, остановилась, ротик приоткрыла: «Ах, какой интересный мужчина. А он у нас работает?»

В груди у меня этак дернулось, будто кто леску подсек. Работает, хотел крикнуть. Еще как работает! Вон, за третьим столом!

Смолчал. Постеснялся разочаровывать барышню.

В понедельник нагрянула ревизия. Из области, двое, в габардине. Ходят по конторе, в бумаги смотрят строго. И старший, лысый, остановился у доски. Долго глядел. Потом — на меня. Потом снова на доску. Потом достал очки.

— Товарищ Пятибратов, — говорит. — А это у вас кто?

— Это, — отвечает заведующий с гордостью, — наш лучший работник. Счетовод. Вот он, собственной персоной. — И на меня рукой.

Лысый посмотрел на карточку. Посмотрел на меня. И лицо у него сделалось такое, будто в компот муху уронили.

— Простите, — говорит. — Тут недоразумение. На фотографии один гражданин, а передо мной совсем другой. Где, позвольте спросить, вот этот? — и в тенора пальцем тычет.

— Так это ж я и есть! — говорю.

— Вы? — И очки снял, чтоб лучше не видеть. — Гражданин, не морочьте комиссию. У вас лоб в морщинах и волос вдвое меньше. А тут юноша. Извольте предъявить документ.

Предъявил я паспорт. Лысый глядит в паспорт, глядит на доску, глядит на меня — и головой качает.

— И в паспорте, — говорит, — не он. Непорядок. До выяснения личности карточку снять.

И сняли.

Пятибратов после сокрушался: «Подвел ты меня, Кузьмич. Висел бы как человек — так нет, красоты захотел».

А красоту эту, между нами, я в фотографии за рубль двадцать доплатил. За ретушь. Сам, своими руками, себя же с доски почета и снял.

Верочка, узнавши, что тенор — это я, глядеть на меня стала спокойно. Даже, я бы сказал, с облегчением.

Одна тетя Даша утешила: «Ничего, Кузьмич. Зато карточку домой возьми. Жене повесишь — пущай думает, за какого замуж шла».

Взял. Повесил. Клавдия глянула и спрашивает:

— Красивый. Кто это?

Вот и весь почет.