Карточка, или Как я сам себе соперником вышел

Вот говорят: не суди о человеке по личику. Врут, братцы мои. По личику нынче как раз и судят — да не по живому, а по бумажному, которое в фотографии сработали. Я это на собственной, можно сказать, шкуре проверил. Через одну карточку размером с ладонь и сорок копеек, что содрали с меня за красоту.

А дело было так.

Жил я тогда бобылем. Не то чтоб от гордости — от нерасторопности. Жизнь идет, годы капают, а рядом все пусто, как в буфете к концу месяца. И вот сосед мой, Тимофей Палыч, человек в этих делах бывалый (три раза женился, два раза, извиняюсь, обратно), тычет мне газетку.

— Читай, — говорит. — Тут теперь научно все. Заочно.

А в газетке объявление. Дескать, особа, приятной наружности, тридцати двух лет, скромная, желает познакомиться с серьезным мужчиной для совместной, значит, жизни. И адресок. И приписочка мелкими буквами: карточку прилагать обязательно.

Карточку. Ну, думаю. Карточка так карточка.

Пошел я в фотографию «Заря», что на углу. Помещение там — ну, полуподвал. Иначе не скажешь. Сыро, пахнет чем-то химическим, и висят по стенам чужие лица — все, как один, задумчивые и красивые до невозможности. Будто не люди, а какие-нибудь, извиняюсь, ангелы районного масштаба.

Садят меня на стул. Голову — вбок. «Не дышите». Пых! — и готово.

А через день приходит хозяин, Семен Семеныч, ретушер, и заводит со мной разговор. Тихий такой, вкрадчивый, как зубной врач перед тем, как рвать.

— Гражданин, — говорит, — а карточка-то у вас честная вышла.

— Так это ж хорошо, — говорю. — Мне для дела, для серьезного.

— Хорошо-то оно хорошо, — вздыхает, — да только больно похоже. А для серьезного дела похоже — оно, извиняюсь, ни к чему. Тут ретушь нужна. Сорок копеек — и я вас так подам, что родная мать оробеет.

Сорок копеек. Ну, за счастье — не деньги. Согласился.

И вот через неделю выдают мне карточку. Гляжу — и не узнаю.

Стоит на карточке мужчина. Красивый. Подбородок — как у полководца, твердый, с ямочкой. Волосы — волной, гладкие, будто ветром зачесанные. Взгляд — орлиный, вдаль устремленный, в самое, можно сказать, светлое будущее. И только галстук мой, старенький, в горошек, — единственное, за что глаз цеплялся как за родное.

— Это кто ж? — спрашиваю осторожно.

— Это вы, — говорит Семен Семеныч и глаза скромно опускает. — В лучшем, так сказать, издании.

Ну что ж. Красиво. Отправил я это лучшее издание особе приятной наружности. И приложил письмецо: так, мол, и так, характер спокойный, жилплощадь имеется, к семейной жизни расположен.

Ответ пришел скоро. И такой, братцы, ласковый! Пишет: «Ваша карточка тронула меня до глубины. Сразу видно человека благородного и, главное, положительного собой». Назначает свидание. Вокзал, третий путь, в руках у нее будет журнал «Огонек».

Я, честно скажу, две ночи не спал. Все в зеркало заглядывал — где, думаю, тут полководец? Где ямочка? Нету. Обыкновенный я, с залысиной и носом картошкой. Ну да ладно, думаю. Стерпится.

Прихожу на вокзал. Цветочек в руке — три гвоздики, тридцать копеек, помятые слегка, но с достоинством. Стою у третьего пути. Гляжу — идет дама. С «Огоньком». Приятная, все как обещано.

И проходит мимо.

Прошла раз. Прошла два. На третий раз я не выдержал, кашлянул и говорю:

— Простите великодушно… вы, часом, не по объявлению?

Остановилась. Оглядела меня всего — снизу доверху, будто билет проверяла. И морщится.

— По объявлению. А вы, гражданин, тут при чем?

— Так это ж я, — говорю. — Который карточку прислал.

Она карточку из сумочки — раз! — и к моему лицу приставила. Держит ее и смотрит: то на бумагу, то на меня. То на полководца — то на нос картошкой.

— Это, — говорит наконец, и голос холодеет, — не вы. Это порядочный человек. А вы кто такой?

— Так ретушь же, — лепечу. — Сорок копеек…

— Вот и ступайте к своей ретуши, — отрезала. — С ней и живите совместно.

Журнальчиком по цветочкам моим хлопнула — и была такова. А я остался стоять на третьем пути, дурак дураком, с тремя гвоздиками и красивой карточкой, на которой — незнакомый мне, положительный собой мужчина.

Домой шел — думал. И вот что надумал, братцы мои.

Карточку я эту не выбросил. Вставил в рамочку, повесил над комодом. И теперь, когда гости заходят, кивают уважительно: важный, дескать, у тебя родственник. Не иначе, из бывших.

А я не спорю. Молчу да улыбаюсь скромно.

Один он у меня и остался — красивый, положительный. И, главное, не дышит, не храпит и денег в долг не просит. Идеальный, можно сказать, жилец.

Только вот сорок копеек за него, гада, до сих пор жалко.