Каперна: год после Ассоли

Прошел год — а может быть, и не год, потому что в Каперне время мерили не календарем, а уловом, и не уловом даже, а тем, сколько раз Меннерс-младший сплюнул в сторону моря. Сплевывал он часто. И каждый раз промахивался — ветер был не тот, чтобы плевок долетал до воды.

Лонгрен сидел на пороге. Он постарел. Не от лет — от тишины.

В доме было пусто, и эта пустота имела свой собственный голос: она поскрипывала половицей у окна, шуршала забытым на полке клубком ниток, иногда — ближе к вечеру — начинала пахнуть Ассолью, ее волосами, в которых всегда был запах сосновой смолы и моря, и тогда Лонгрен вставал, выходил во двор и долго смотрел туда, куда уходят корабли.

Корабли не приходили.

Каперна жила своей жизнью, мутной, как ил под мостками. Меннерс-младший, тот самый, что плевал, открыл вместо отцовского трактира — лавку. В лавке торговал гвоздями, керосином, соленой рыбой и слухами. Слухи шли по три копейки за штуку, и брали их охотно. Главный слух, ходивший по Каперне уже двенадцатый месяц, был такой: что никаких алых парусов не было. Что был фокус. Заезжий господин, говорили, поспорил с кем-то в Лиссе — и устроил спектакль. А девчонку — увез. И теперь, говорили, держит ее взаперти, как птицу в клетке, и она плачет ночами и просит обратно — в Каперну, к отцу.

Лонгрен слухов не слышал. Он давно уже ни с кем не разговаривал — ни словом, ни взглядом. И когда Хин Меннерс, проходя мимо, нарочно громко сказал кому-то: «А она-то, говорят, уже померла там, у него, в Лиссе», — Лонгрен только медленно повернул голову, посмотрел на Хина так, будто тот был не человек, а пустое место, и пошел дальше.

Хин сплюнул. Ветер сдул плевок ему же на сапог.

— Тьфу, черт, — сказал Хин. — И тут не везет.

А потом случилось вот что.

В один из тех серых дней, когда небо висит низко, как мокрая простыня, на дороге, ведущей от Лисса, показалась повозка. Запряженная костлявой гнедой лошадью. Правил повозкой мальчишка лет двенадцати, в матросской куртке не по росту, и рядом с ним сидел человек в плаще — серый, неприметный, с лицом, какое забываешь сразу.

Повозка остановилась у дома Лонгрена.

Человек в плаще слез. Постучал. Лонгрен открыл — и долго смотрел на гостя, ничего не понимая.

— Я от капитана Грэя, — сказал человек. Голос у него был сухой, деловой. — Меня зовут Атвуд. Я был старшим помощником на «Секрете». Теперь — у вас поручение.

— Поручение, — повторил Лонгрен. Не вопросом — эхом.

— Письмо. И… вот это.

Атвуд протянул сверток. Лонгрен принял его машинально. Сверток был тяжелый — что-то завернутое в холстину, перевязанное бечевкой. И письмо. Сложенный вчетверо листок, запечатанный воском.

— Прочтете? — спросил Атвуд.

— Прочту, — сказал Лонгрен. — Потом.

— Я подожду.

— Нет.

Это «нет» он сказал тихо, но так, что Атвуд кивнул и не стал настаивать. Он только добавил:

— Капитан велел передать на словах: все хорошо. Слышите? Все — хорошо.

Лонгрен ничего не ответил.

Когда повозка скрылась за поворотом, он вошел в дом, сел на лавку у окна и долго держал письмо в руке, не распечатывая. Свет был тусклый, серый. На полке тикали часы, которые он не заводил уже полгода — а они тикали. Странно.

Он распечатал.

Почерк был не Ассолин. Размашистый, твердый — Грэев. «Господин Лонгрен, — писал капитан, — я не пишу вам раньше потому, что боюсь слов больше, чем когда-либо боялся шторма. Слова — лживая снасть. Но вот вам факты: ваша дочь жива, здорова и счастлива настолько, насколько может быть счастлив человек, у которого еще жив отец, к которому он не едет. Она не едет потому, что я ее не пускаю. Не пускаю потому, что она ждет ребенка, и я не хочу, чтобы дорога в Каперну стала ей последней дорогой. Когда минует срок — мы приедем. Все трое. Я даю вам слово моряка и слово человека: вы увидите ее еще до того, как зацветет шиповник у вашего забора.

А пока — примите от нас подарок. Маленький, но честный. Артур Грэй».

Лонгрен сидел.

Он сидел долго.

Потом развязал бечевку, развернул холстину — и увидел трубку. Старую, обкуренную, с серебряным колечком на чубуке. Это была его собственная трубка. Та самая, которую он подарил Ассоли когда-то — давно, в детстве, — чтобы она хранила ее для него, пока он в плаваниях. Ассоль хранила. А теперь — вернула. Через моря, через Лисс, через мальчишку в куртке не по росту.

В трубке лежал засушенный цветок. Желтый, маленький, какой растет у них на дюнах.

Лонгрен поднес цветок к лицу.

Он пах сосновой смолой и морем.

И тогда — впервые за год — старый матрос заплакал. Не громко, не навзрыд — слезы шли сами, как идет дождь, без причины и без спросу, просто потому, что небо больше не может их держать.

За окном начинался дождь.

А в Каперне Хин Меннерс, увидев в тот вечер свет в окне Лонгрена — теплый, желтый, ровный свет, какого здесь не видели давно, — снова сплюнул в сторону моря. И опять промахнулся.

Ветер с моря пахнул шиповником, хотя до шиповника было еще далеко.