Как немецкий писатель предсказал травлю в соцсетях — за полвека до её изобретения

41 год назад в Кёльне умер человек, которого немцы официально называли «совестью нации». Звучит выспренно, да. Но это не метафора биографов — реальный титул, присвоенный прессой при жизни. Той самой прессы, которую он потом препарировал в своих романах, будто патологоанатом — труп на столе.

Генрих Бёлль. Кёльн, 1917 год рождения. Нобелевская премия 1972-го. И один роман, который довёл до суда крупнейший медиахолдинг Германии.

Начнём с войны — потому что без неё не понять ничего дальше. Бёлля призвали в вермахт в двадцать два года, и следующие шесть лет он провёл там, где нормальный человек предпочёл бы не быть: Польша, Франция, Крым, снова Франция, американский плен под конец. Ранения — четыре штуки. Дезертирство он не совершил, но и героем себя никогда не считал; вернувшись в разрушенный Кёльн 1945-го, он написал не эпопею о подвиге, а тексты о людях, которых война переломала и выбросила, как использованную упаковку.

Ключевое слово тут — не подвиг. Стыд.

Немецкая литература после сорок пятого разделилась на два лагеря: одни делали вид, что ничего не было, другие пытались это переварить публично, вслух, на бумаге. Бёлль оказался во втором лагере — причём одним из первых и самых бескомпромиссных. В романе «Бильярд в половине десятого» (1959) он придумал систему, которая до сих пор цитируется германистами: все немцы делятся на «буйволов» — тех, кто служил насилию, — и «агнцев» — тех, кто ему сопротивлялся или хотя бы не участвовал. Символ, который в 59-м году читался как пощёчина: страна ещё старательно забывала, кто был кем всего пятнадцать лет назад.

За что дали Нобелевку? Официально — за «Групповой портрет с дамой» (1971), панораму немецкой жизни через биографию одной женщины, Лени Пфайфер, которая умудряется оставаться человеком в декорациях нацизма, войны и послевоенного восстановления. Неофициально — за всю совокупность, за то самое место совести, которое к тому моменту Бёлль занимал безальтернативно.

А теперь самое интересное. Точнее — самое злое.

В 1972 году, когда леворадикальная группировка «Фракция Красной армии» терроризировала ФРГ взрывами и захватами, Бёлль опубликовал в журнале Der Spiegel статью с осторожным призывом: судить террористку Ульрику Майнхоф по закону, а не линчевать её заочно в газетных заголовках. Реакция была не осторожной. Таблоид Bild, флагман концерна Шпрингера, устроил травлю самого Бёлля — назвал его «духовным соучастником» терроризма, печатал карикатуры, науськивал читателей. Писателя, лауреата, человека, которого через месяц наградят Нобелевкой, публично изобразили пособником убийц — за одну статью с призывом к элементарной законности.

Он не стал молчать. Он написал роман-ответ.

«Потерянная честь Катарины Блюм» (1974) — история молодой домработницы, которая переспала с мужчиной, оказавшимся в розыске, и за одну ночь превратилась в «невесту террориста» усилиями жёлтой газеты, вымышленно названной ZEITUNG (в оригинале — прозрачный намёк на конкретное издание). Журналисты врут её соседям, подсовывают им слова, публикуют домыслы как факты, разрушают карьеру, семью, психику — и в итоге доводят до убийства. Полтора часа истерии на бумаге — и человеческая жизнь стёрта в порошок без единого суда.

Звучит знакомо? Ещё бы. Замените слово «газета» на «соцсеть», уберите наборный шрифт — и перед вами описание любого дня в интернете. Бёлль в семьдесят четвёртом году, без единого упоминания цифровых технологий, которых тогда попросту не существовало, зафиксировал механику того, что мы теперь называем травлей, канселингом, доксингом — нужное подчеркнуть. Толпа не проверяет факты. Толпе факты не нужны. Ей нужна жертва и повод почувствовать себя правой.

Экранизация 1975 года, кстати, тоже наделала шума — Bild возненавидел фильм не меньше книги. Совпадение? Ну да, конечно.

Отдельная история — отношения Бёлля с католической церковью, которую он критиковал с настойчивостью человека, разочаровавшегося не в вере, а в институте. В 1976-м он официально вышел из церкви — не из атеизма, а в знак протеста против церковного налога и иерархической закостенелости, которую сам же описывал в «Групповом портрете» как ещё одну форму насилия над личностью, только тихую, кабинетную.

Так при чём тут сегодня, 41 год спустя? При том, что механизм, который Бёлль разобрал по винтикам в тонкой книжке о домработнице, никогда не делся — просто сменил носитель. Бумага стала лентой новостей. Тираж — охватом. Но принцип тот же: обвинение важнее доказательства, скорость важнее правды, а человек — расходный материал для заголовка. Бёлль не предсказывал будущее. Он просто очень внимательно смотрел на настоящее — и оказалось, что оно повторяется с пугающей точностью.