Кафка приказал сжечь свои романы. Их спасло предательство лучшего друга

3 июля. Дата, которую большинство пролистает мимо, между прогнозом погоды и курсом валют. А зря. 143 года назад в Праге родился человек ростом метр восемьдесят, весом килограммов шестьдесят, с ушами, которые сам он называл «неприлично большими». Франц Кафка. Тот самый, чьей фамилией теперь называют вообще всё абсурдное, безнадёжное и бюрократически необъяснимое.

Он умер в сорок лет от туберкулёза, практически не издав ничего значимого при жизни. Три тонких сборника рассказов — вот и весь его прижизненный багаж. «Процесс», «Замок», «Америка» — романы, которые сегодня входят в школьную программу половины мира, — Кафка так и не закончил. И, что важнее, заканчивать не хотел. Он хотел их сжечь.

Вот тут начинается самое интересное.

Зимой 1921 года Кафка написал своему другу Максу Броду записку. Короткую, деловую, страшную по своей окончательности: всё, что после меня останется — дневники, рукописи, письма, — сжечь, не читая. Брод накаж этот показался чем-то вроде ритуальной формальности; примерно так люди говорят «если что, похороните меня в саду», не всерьёз рассчитывая, что просьбу выполнят буквально. Кафка, впрочем, повторил её ещё раз, письменно, уже незадолго до смерти в 1924-м. На этот раз без всякой двусмысленности.

Брод не сжёг ни строчки.

Более того — он вывез рукописи из Праги буквально накануне немецкой оккупации, в чемодане, тайком, через границу, в 1939 году. Представьте на секунду альтернативную историю: чемодан отобрали бы на таможне, или Брод оказался бы чуть менее упрямым другом, чуть более законопослушным человеком. Мировая литература осталась бы без «Процесса». Без «Замка». Без слова «кафкианский», которое теперь вставляют в разговор про налоговую, про суд, про любую контору, где документ теряется в третий раз подряд, а виновного найти невозможно принципиально.

Почему Кафка вообще хотел это уничтожить? Тут не всё так просто, как «скромный гений не верил в свой талант».

Он работал страховым чиновником — да-да, тем самым, кто разбирает несчастные случаи на производстве, составляет отчёты, взаимодействует с системой, которая сама себя не понимает. Восемь часов в конторе, а по вечерам — литература, урывками, часто до глубокой ночи. Отец давил постоянно; знаменитое «Письмо отцу» на сорок с лишним страниц — попытка сына объясниться с человеком, который считал писательство блажью. Три помолвки, включая дважды с одной и той же женщиной, Фелицией Бауэр, — и три расторжения. Кафка боялся семьи почти так же сильно, как боялся остаться один.

Здесь и рождается его проза. Грегор Замза просыпается насекомым — и первая мысль не «кто я теперь», а «как я успею на работу». Йозеф К. арестован по обвинению, которое ему никогда не назовут, судом, который никогда не покажется. Землемер К. годами пытается попасть в Замок, до которого рукой подать и одновременно бесконечно далеко. Абсурд у Кафки не крикливый, не карнавальный — он бюрократический, вежливый, оформленный по всем правилам. Именно это и жутко.

Любопытный факт: слово «кафкианский» (kafkaesque) вошло в английский словарь ещё при жизни некоторых читателей Кафки — вошло настолько прочно, что им описывают вообще любую систему, где правила существуют, но применяются непредсказуемо. Оруэлл читал Кафку. Камю спорил с Кафкой в эссе о мифе о Сизифе. Маркес признавался, что первая строчка «Превращения» перевернула его представление о том, что вообще можно делать в литературе — до того момента он думал, что для художественной прозы нужно разрешение более серьёзное, чем собственная фантазия.

Дора Диамант, последняя женщина в его жизни, вспоминала, как перед смертью Кафка попросил её сжечь ещё несколько рукописей — и она сожгла, часть навсегда потеряна. Ирония в квадрате: одному другу он не смог диктовать свою волю, другой её выполнил в точности. Так литература иногда выживает не благодаря авторской воле, а вопреки ей.

Сегодня, 3 июля, стоит вспомнить не хрестоматийного «мрачного пророка отчуждения», каким Кафку любят изображать на школьных стендах, а человека, который писал по ночам после смены в страховой конторе, боялся отца, трижды откладывал свадьбу и в итоге создал язык описания реальности, без которого мы уже не можем обойтись. Каждый раз, произнося «это просто кафкианская ситуация» про очередь в МФЦ или переписку с техподдержкой, мы платим долг человеку, который хотел остаться в истории на три тонких сборника — и остался как автор целой эпохи.

Хорошо, что дружба иногда не слушается.