Исследование раскрыло тайну: почему Тургенев менял жанры именно в эти годы

Путешествия. Вот оно, видимо, и было — то самое звено, которое все эти годы упускали литературоведы. Доктор Элизабет Корнелл из Оксфорда обработала хронологию жизни Тургенева с педантичностью, которая была бы достойна самого писателя. Она вычеркивала даты на специальной карте. Италия. Франция. Германия. Снова Франция.

Оказалось: каждый новый жанр, каждый поворот в его творчестве совпадал с возвращением из путешествия. Не с психологическим кризисом, не с личными драмами (хотя их было предостаточно). С географией. Просто с географией.

Вернулся из Италии в 1847 году — появились итальянские новеллы с их солнечностью, даже если героев в них бить на смерть. Провел два года во Франции, живя близко к Полине Виардо, пожалуй, ближе, чем позволял ему его социальный статус, — и тут вдруг в его прозе поселяется психологический реализм французской литературы. Изящные наблюдения о характере. Парижская ирония.

Немецкий романтизм? Тургенев побывал в Берлине, и вот уже в его текстах появляются философские мотивы, почти шиллеровские (хотя, конечно, более тонко). Пруссия подарила ему идею порядка. И он писал об этом порядке. В его фантастических рассказах вдруг начинает слышаться немецкий метафизический ужас.

Корнелл приходит к выводу, который кажется слишком простым, чтобы быть верным, но данные не врут: писатель — это существо, которое впитывает место, как губка впитывает воду. Не вжимает потом на странице какую-то усвоенную эссенцию. Просто пишет на чувственном уровне, который расходится с его национальностью, потому что его тело еще помнит мощенные улицы, вкус местного вина, звуки незнакомой речи.

Тургенев вернулся бы в Россию другим человеком каждый раз. А люди, которые читали его книги в Петербурге, не знали об этом перерождении. Для них он был просто писателем. Для самого Тургенева — он был собирателем мест.