Хельмгольц на Фолклендах: Письма из прекрасного нового изгнания

Письмо первое. Без даты.

Дикарь повесился. Мне сообщили по радио — единственная связь с материком, раз в неделю, голос из Лондона, чистый, весёлый, как всё в Лондоне. «Мистер Дикарь покончил с собой на маяке. Подробности — в вечернем выпуске ощущалки». Я выключил радио.

Он не вынес. Я — вынесу.

Это была моя первая мысль. Гордая. Писательская. Мерзкая.

Я записываю её, потому что решил записывать всё. Даже мерзкое. Особенно — мерзкое. В этом, кажется, и состоит литература: записывать то, о чём хочется промолчать.

Письмо второе. Примерно через три недели.

Фолкленды — это ветер. Я не преувеличиваю. Всё остальное — земля, камни, трава, вода — лишь повод для ветра. Он дует постоянно. Не штормовой, нет. Ровный, настойчивый, как голос гипнопедической записи, только без слов. Ветер без содержания. Ветер ради ветра.

Я живу в доме, который построил сам. Это сильно сказано — «построил». Нашёл развалины, накрыл крышей, заткнул дыры. В Лондоне за такое жилище мне было бы стыдно. Здесь — я горжусь каждой щелью, которую заделал своими руками.

Руки — это важно. В Лондоне я ими только писал. Здесь — я таскаю камни. Режу торф. Ловлю рыбу. К вечеру руки болят. Не метафорически, не «болят от невысказанного», как я написал бы раньше. Болят физически. Мышцы, суставы, кожа. Настоящая боль. Та, которую я искал.

Но — и вот парадокс — она не помогает писать. Она помогает спать.

Письмо третье. Зима. Или всё ещё осень — я потерял счёт.

Пингвины.

Я должен написать о них, потому что они занимают большую часть моего времени. Их тысячи. Они стоят на берегу, плотно, как нумера на фордовском конвейере, и смотрят на океан. Часами. Не двигаясь.

Я спросил себя: о чём они думают? Потом понял, что вопрос бессмысленный. Они не думают. Они — стоят. Присутствуют. Существуют без рефлексии, без фантазии, без страдания.

Как все в Лондоне.

Нет. Не так. Пингвины — другое. В Лондоне людей лишили страдания искусственно. Сомой, гипнопедией, кастовой системой. Пингвины — просто не нуждаются в нём. Они целы. Завершены. Как идеальная формула, к которой нечего прибавить.

Я завидую пингвинам. Это позорно. Но я обещал записывать всё.

Письмо четвёртое. Весна?

Страннейшая вещь: мне хорошо.

Не в лондонском смысле — не «хорошо» от сомы, не «хорошо» от принадлежности, не «хорошо» от пневматической Ленайны. Хорошо — по-другому. По-настоящему. Я просыпаюсь — и ветер. Выхожу — и небо. Низкое, серое, как немытое стекло. И я думаю: вот оно. Небо.

Почему «вот оно» — не понимаю. Небо было и в Лондоне. Но в Лондоне небо было фоном. Декорацией. Здесь — оно главное действующее лицо.

Я не написал ни строчки за последние две недели.

Вот что ужасно: я не написал ни строчки — и это меня не тревожит. Я приехал сюда ради литературы. Ради настоящего текста. Ради того, чтобы выстрадать что-то стоящее. А вместо этого — торф, рыба, пингвины, ветер.

В Лондоне я был несчастен, потому что не мог написать ничего стоящего. Здесь — я счастлив, и именно поэтому не могу написать ничего стоящего.

Ловушка.

Письмо пятое. Не знаю когда.

А что если — вот мысль — что если литература возможна только в несчастье?

Что если весь Шекспир, вся «Буря», все сонеты — это побочный продукт боли? И если убрать боль — исчезнет Шекспир?

Но тогда — стоит ли Шекспир того, чтобы за него страдал весь мир?

Дикарь ответил бы: да. Он ответил — своей верёвкой на маяке.

Я — не знаю.

Я сижу на берегу. Пингвины стоят рядом. Они не читали Шекспира. Они не знают, что такое сонет. Им не нужна сома, чтобы быть счастливыми. Им не нужно страдание, чтобы быть настоящими.

Может быть, литература — это болезнь. Красивая, заразная, иногда смертельная.

Может быть, здоровье — это молчание.

Я пишу это письмо. Кому — не знаю. Отправлять — некуда и некому. Но я пишу. Потому что не могу остановиться.

Потому что это и есть — болезнь.