Гранаты в лампадном свете

Прошло три месяца после того осеннего вечера, когда в маленькой квартире на Лютеранской улице замолчала музыка и вместе с ней оборвалась чья-то тихая, непоправимая жизнь. Княгиня Вера Николаевна старалась жить по-прежнему: приемы, визиты, комитеты, разговоры о погоде. Но в самых будничных минутах ей слышался далекий мотив сонаты.

Она спрятала гранатовый браслет в шкатулку с фамильными драгоценностями, однако каждую неделю доставала его и долго держала на ладони. Камни уже не казались вызывающе красными; в вечернем свете они темнели, как капли старой крови, и приносили не страх, а глубокую жалость.

Князь Василий Львович, человек мягкий и наблюдательный, видел эту перемену и однажды после обеда сказал без тени ревности: - Ты стала тише, Вера. Мне кажется, тебе тяжело. Если я могу чем-то помочь, скажи. Она посмотрела на мужа с благодарностью и ответила: - Помоги мне сделать одно дело, которое давно нужно было сделать, только я не знала.

На следующий день они поехали в городскую телеграфную контору. Старый начальник, узнав фамилию Шеиных, смутился и заговорил торопливо, будто оправдывался за покойного чиновника: - Он был безупречен на службе, княгиня. Пунктуален, трезв, тих... Мы до сих пор его вспоминаем. Вера слушала и думала, что в этих сухих словах есть больше правды, чем в светских эпитафиях.

У выхода к ним подошла невысокая женщина в потертом пальто. - Простите, вы о Георгии Степановиче? Я его сестра, - сказала она, покраснев. - У нас остались ноты и несколько книг. Не знаете ли, кому это теперь нужно? Вера попросила адрес и вечером, нарушая все условности, сама пришла к ней в маленькую квартиру на окраине.

В комнате с низким потолком пахло утюженым бельем и дешевым табаком. На подоконнике лежала раскрытая тетрадь: аккуратным почерком были переписаны куски из Бетховена и рядом короткие заметки о том, как «надо слушать сердцем, а не ушами». Вера провела пальцами по бумаге и тихо спросила: - Он действительно верил, что музыка может спасти человека? - Верил, - ответила сестра. - И еще верил, что даже безответная любовь не унижает, если в ней нет требования.

Эти слова долго не отпускали Веру Николаевну. Через неделю она предложила мужу открыть стипендию для детей телеграфистов и конторских служащих, у которых есть слух и нет средств учиться музыке. Князь рассмеялся сначала от неожиданности, потом серьезно спросил: - Это в память о нем? - В память о том, что мы слишком поздно понимаем, как надо жить, - сказала она.

Дело пошло трудно. В комитете спорили о смете, знакомые дамы называли затею странной, а один генерал даже заметил, что «музыка развращает низшие сословия мечтами». Вера слушала эти речи спокойно. Внутри у нее было новое, тихое упрямство. Она вдруг научилась отличать важное от шумного.

Весной в их доме впервые собрались двенадцать детей, неловких, плохо одетых, но с жадными глазами. Для них поставили старый рояль, и седой профессор консерватории согласился давать бесплатные уроки раз в неделю. Когда одна маленькая девочка, дочь телеграфиста, сыграла первые такты той самой сонаты, Вера отвернулась к окну. Сад уже зеленел, и в открытой форточке дрожал теплый ветер.

Вечером, когда гости разъехались, князь подошел к жене. - Теперь я понимаю, - сказал он. - То, что случилось тогда, было не позором и не капризом. Это было как удар колокола, после которого долго слышишь один и тот же звук. Вера взяла его руку и впервые за много месяцев улыбнулась свободно: - Да. Только этот звук просит не страдать, а делать.

Перед сном она снова открыла шкатулку, достала гранатовый браслет и положила его рядом с иконой в кабинете, где обычно никто не молился. Камни тихо горели в свете лампады. Она перекрестилась не привычным жестом светской женщины, а медленно, как человек, который только учится вере, и прошептала: - Да святится имя Твое.