Гранаты, что вспыхивают кровью: тридцать лет после письма Желткова

— Нет, нет, — он меня простил теперь. Все хорошо.

Так сказала Вера Николаевна, отняв лицо от ствола акации, и слова эти — простые, почти детские — остались с нею на всю жизнь.

Прошли годы.

О многом можно рассказать. О том, как князь Василий Львович, узнав всю историю до конца, — а он узнал ее, деликатно, без единого упрека, — сделался с женой мягче, внимательнее, будто и его коснулось краем то чужое, огромное чувство, что сгорело у их порога. О том, как генерал Аносов, старый воин, доживал свой век и все повторял Вере при встречах: «Ну что, милая, нашла ты свою настоящую любовь? Ту, для которой сделать любой подвиг, отдать жизнь — ничего не стоит?» — и Вера отвечала: «Нашла, дедушка». И старик не понимал, отчего у нее при этом такие глаза.

Но рассказать надо об одном.

Браслет.

Тот самый гранатовый браслет — дешевый, тяжелый, с зеленым камешком посредине, что показывал, по старому поверью, дар предвидения женщинам и укрощал в мужчинах кровожадные мысли, — Вера не вернула. Не смогла. После похорон Желткова — на которые она не пошла, а только... впрочем, она была, была, стояла в стороне, у ограды, под черной вуалью, и никто ее не узнал, — после всего этого браслет остался у нее.

Она хранила его в шкатулке, отдельно от прочих вещей.

И был у нее обычай, о котором не знал никто, даже сестра Женни, даже муж. В иные вечера — не часто, раз в несколько месяцев, когда на душе делалось особенно пусто и тихо, — Вера доставала браслет. Клала на ладонь. Гранаты были темные, густые, как загустевшая кровь, и, если поднести к свече, вспыхивали изнутри живыми красными огоньками — точь-в-точь, как думала она когда-то, «точно кровь».

И она вспоминала.

Не лицо его — лица она, в сущности, так и не узнала. А голос — тот, единственный раз, по телефону, дрожащий, счастливый и обреченный. И письмо. «Да святится имя Твое». И ту сонату Бетховена, которую он завещал ей послушать. Она выучилась играть ее сама, тайком, и играла в пустой гостиной, когда никого не было дома, и всякий раз на середине останавливалась, потому что не хватало дыхания.

Однажды — было ей уже под пятьдесят, и виски поседели, и князя Василия давно не стало, — Вера Николаевна сидела у окна с браслетом в руках.

Вошла молоденькая горничная, новенькая, глупенькая, и спросила, что барыня все смотрит на эту старую вещицу — ведь и камень-то простой, не бриллиант.

Вера улыбнулась.

— Простой, — сказала она. — Ты права, милая. Простой.

И, помолчав, прибавила — не то горничной, не то себе, не то тому, кого уже тридцать лет не было на свете:

— А знаешь, из-за этой простой вещицы один человек однажды любил меня так, как не любят и цариц. Всю жизнь. Ничего не прося. И умер, благодаря меня за то, что я вообще есть на свете. — Она подняла браслет к свету, и гранаты вспыхнули красным. — Проходит слава, проходит красота, деньги, ум — все проходит, девочка. А это — нет. Это одно и остается.

Горничная ничего не поняла и ушла на кухню рассказывать, что старая барыня совсем заговаривается.

А Вера сидела еще долго.

За окном смеркалось; сад темнел, и в нем, как когда-то, чуть слышно шелестела акация — та самая или другая, кто теперь скажет. И Вере казалось, что кто-то большой, кроткий и бесконечно ей благодарный стоит рядом, за плечом, и молчит. И что имя его — то самое, которое она заставила себя забыть, — снова тихо, тихо святится где-то в сумерках.

Все было хорошо.

Он давно ее простил.