Гранатовое вино на улице Бетлеми

Тбилиси пахнет серой, кинзой и чем-то еще — сладким, теплым, как нагретый солнцем камень.

Я приехала сюда прятаться. От Москвы, от развода, от собственного отца, чья фамилия открывала любые двери и за это же запирала меня в клетке. Сняла квартиру в старом городе, на улочке Бетлеми, где дома лепятся к склону Сололаки, будто ласточкины гнезда, где балконы такие ветхие, что кажется — чихни, и рухнут. Внизу — крыши бань Абанотубани, круглые, как спины спящих буйволов. Пар над ними по утрам. Красота, от которой сводит зубы.

Его звали Гиви.

Он держал маленький винный погреб на углу, у самой Джума-мечети. Не магазин — так, комнатушку, где стояли квеври, огромные глиняные кувшины, вкопанные в землю. Оттуда, из-под пола, он черпал вино медным ковшом. Гранатовое, темное, почти черное.

— Пей, генацвале, — сказал он в первый вечер. — За встречу.

Я выпила. Вино было терпкое, с горчинкой на самом донышке вкуса, будто кто-то в сладость подмешал упрек.

Гиви был красив той усталой кавказской красотой, которая не про молодость, а про породу. Седина на висках. Руки в мелких шрамах — от лозы, объяснил он. Глаза темные, глубоко посаженные, и в них — я это чувствовала, но не понимала — сидело что-то, чему я не могла подобрать названия. Не грусть. Не страсть. Что-то похожее на человека, который очень долго ждал и вот наконец дождался.

Мы стали видеться каждый вечер.

Он водил меня по своему городу так, будто дарил его по кусочкам. Мост Мира, светящийся над Курой, — «медуза», он его звал, и морщился. Серные бани, где вода пахнет тухлыми яйцами и вечной жизнью. Пантеон на горе Мтацминда, куда мы поднимались пешком, и весь Тбилиси лежал под нами в вечерней дымке, розовый, ржавый, живой. Он знал каждый дворик. В каждом дворике знали его.

Он готовил мне. Боже, как он готовил. Хинкали, которые надо есть руками, держа за хвостик, и первый глоток бульона — это как поцелуй, обжигающий, неосторожный. Чахохбили, от которого потели виски. И вино, вино, всегда это гранатовое вино из-под пола.

Он касался меня осторожно. Как человек, который боится разбить. Отводил прядь с лица, задерживал ладонь на скуле. Однажды на балконе, под виноградными плетями, когда снизу доносился чей-то далекий дудук, он притянул меня к себе и поцеловал — медленно, будто пил то самое вино, до последней капли, до горчинки на дне.

Я влюбилась. Легко и глупо, как в семнадцать.

Я не знала, что его настоящее имя не Гиви.

Я не знала, что три года назад мой отец — тремя росчерками пера, парой звонков нужным людям — обанкротил винодельню под Телави, ту, что семья держала двести лет. Что отец Гиви после этого слег и не встал. Что квеври, из которых он черпал мне вино, — последнее, что осталось от восьми поколений.

Я не знала, что он искал меня. Специально. Что снял погреб на Бетлеми, узнав, где я сняла квартиру. Что первый ковш гранатового вина был налит не за встречу — а за месть.

Он собирался влюбить меня. Довести до края. А потом — исчезнуть, оставив письмо, в котором объяснит, чья я дочь и что я на самом деле для него значила. Ноль. Инструмент. Способ дотянуться до человека, до которого иначе не дотянуться.

План был хорош. Кавказцы умеют ждать и умеют мстить — терпеливо, красиво, наверняка.

Он просчитался в одном.

В себе.

Я поняла все в ночь на Мариамоба, когда весь старый город высыпал на улицы, когда пахло воском и вином, когда в церкви Метехи звонили колокола так, что дрожал воздух. Мы стояли на смотровой у Нарикалы, крепость чернела за спиной, огни города плескались внизу, как разлитое золото. И Гиви вдруг сказал, глядя не на меня — в темноту:

— Я должен тебе кое-что рассказать. И после этого ты уйдешь. И правильно сделаешь.

Он рассказал. Все. Настоящее имя. Отца. Винодельню. План. Голос был ровный, как у человека, читающего чужой приговор. Только руки — руки в шрамах от лозы — сжимались и разжимались.

Я слушала. Внизу гулял праздник. Дудук выл где-то, тягуче, безнадежно.

— Зачем говоришь? — спросила я наконец. — Твой план сработал. Я твоя. Мсти. Исчезай.

Он повернулся. И я увидела то, чего не видела ни разу за все эти вечера. У этого гордого, каменного мужчины по лицу текли слезы. Молча. Он их даже не вытирал.

— В том и беда, генацвале, — сказал он. — Я не могу исчезнуть. Я хотел отнять у тебя все, а отнял у себя. Три года я жил только этой местью. А теперь у меня нет ни мести, ни тебя. Потому что ты уйдешь. А я… я останусь любить дочь человека, который убил моего отца. Скажи, есть ли на свете проклятие смешнее?

Я не ушла в ту ночь.

И не осталась.

Я стояла на краю крепостной стены, между черной Нарикалой и золотым городом, между мужчиной, который меня предал, и мужчиной, который меня любил, — а это, оказалось, один и тот же человек, и в этом был весь ужас.

Я спустилась вниз одна. По той крутой тропе, мимо Ботанического сада, мимо водопада, что шумит в самом сердце города. Тбилиси праздновал. Я шла сквозь толпу, и никто не видел, что внутри у меня что-то оборвалось и болталось на одной нитке.

Прошла неделя. Погреб на Бетлеми стоял закрытый. Соседи говорили — уехал в Телави, к своим квеври.

Я купила билет в Москву. И не улетела.

Сижу сейчас на том же балконе, под виноградом. Внизу дымят бани. Пахнет серой, кинзой и нагретым камнем. Передо мной — бутылка гранатового вина, которую он оставил под дверью. Без записки. Записка и не нужна.

Я так и не решила, ненавижу я его или люблю. Может, это и не важно. Может, это одно и то же — как в его вине, где сладость и горечь неотделимы.

Завтра поеду в Телави. Не мстить.

Пить с ним вино за встречу. Ту самую, которой он ждал три года — только теперь она будет настоящей.

Или не поеду. Кто считал, сколько раз я собирала и разбирала эту сумку.