Готорн сменил фамилию, чтобы спрятаться от предка-палача. Не помогло

222 года назад в Салеме родился человек, который всю жизнь пытался откреститься от собственной фамилии. В буквальном смысле — добавил одну букву. Звали его Натаниэль Готорн, и да, повод для этой колонки ровно такой, каким кажется: круглая дата, дежурный юбилей, повод порыться в биографии классика. Только вот биография у него оказалась куда интереснее дежурного повода.

Начнём с фамилии.

Прадед писателя, Джон Хаторн (Hathorne — без w), был одним из судей на процессах салемских ведьм в 1692 году. Приговаривал женщин к повешению, не морщился, и — что важно — никогда, ни разу не раскаялся публично. Другие судьи потом каялись, посыпали голову пеплом, просили прощения у Бога и общины. Хаторн — нет. Умер с чистой, по собственному мнению, совестью. Правнук так не считал.

Взрослый Натаниэль добавил в фамилию букву w — Hawthorne вместо Hathorne, — будто одна буква способна развести его с висельником-прадедом на приличную дистанцию. Не развела. Всю жизнь он писал, по сути, один и тот же текст: о том, как грех предков просачивается в кровь потомков, хочешь ты того или нет. Ирония в том, что спрятаться от фамилии он пытался, а от темы — никогда.

Детство, к слову, тоже не располагало к жизнерадостности. В девять лет мальчик повредил ногу — то ли играя в мяч, то ли ещё как, версии расходятся — и на несколько лет практически слёг. Читал запоем. Один. Тишина большого дома, вдовствующая мать, замкнутость — из таких ингредиентов редко выходят весельчаки. Зато писатели выходят отменные.

Боудин-колледж, дружба с будущим президентом США Франклином Пирсом (да, тем самым — не самым выдающимся президентом, но зато верным другом), а после — двенадцать лет почти отшельнической жизни в родительском доме. Сам Готорн называл этот период «моей темной комнатой». Писал рассказы, которые никто толком не покупал. Сборник «Дважды рассказанные истории» разошёлся так себе. Известность подступала медленно, будто нехотя.

Потом — эксперимент с утопией. Готорн вложил деньги и полгода жизни в коммуну Брук-Фарм, трансценденталистский проект «нового человека»: все равны, все пашут землю, все счастливы. Реальность оказалась грязнее теории — в буквальном смысле, навоз он там разгребал в прямом смысле слова. Разочарование потом аукнется в романе «Блайтдейл» — едкой, местами злой пародии на идеалистов, которые красиво говорят о братстве, а сами едва терпят друг друга за обедом.

Женитьба на Софии Пибоди свела его с кругом Эмерсона и Торо в Конкорде. Там же — дружба с Германом Мелвиллом, который был младше, восторженнее и однажды посвятил Готорну «Моби Дика». Целиком. Мелвилл писал ему письма, в которых признавался чуть ли не в литературной любви; Готорн отвечал сдержанно, вежливо, по-новоанглийски скупо. Дружба, впрочем, не помешала — «Моби Дик» с посвящением вышел, и Готорн его прочитал, и, кажется, оценил не в полной мере. Обидно, но так бывает.

1850 год. «Алая буква». Хестер Прин, вышитая на груди алая «A» — adultery, прелюбодеяние, — пуританское общество, обожающее наказывать чужой грех громче, чем замечать собственный. Тираж первого издания раскупили за десять дней, что для середины XIX века — уровень нынешнего вирусного хайпа. Книга не оправдывает Хестер и не осуждает её однозначно — и именно эта двусмысленность взбесила часть читателей и восхитила остальных. Готорн, кстати, потерял из-за предисловия к роману место таможенного инспектора в Салеме: наступил на хвост местным шишкам, слишком уж узнаваемо их описал. Мелочь, а неприятно.

Годом позже — «Дом о семи фронтонах». Родовое проклятие, семья Пинченов, расплачивающаяся поколениями за грех предка. Узнаёте сюжет? Правильно — это снова история его собственного прадеда-судьи, только переодетая в готический роман с трещинами в стенах и портретом, который будто следит за тобой. Автобиографии он не писал. Зато написал её дважды, спрятав за вымышленными фамилиями.

Темы, которыми Готорн болел всю жизнь — унаследованная вина, лицемерие благочестивых, тонкая грань между праведностью и жестокостью, — сделали его, по сути, изобретателем психологического романа в Америке. Без него не было бы позднего Генри Джеймса с его копанием во внутреннем мире героев. Фолкнер, вся его южная готика про родовые проклятья и грехи отцов, ложащиеся на плечи детей — прямой потомок готорновской интонации, хотя декорации сменились с Новой Англии на Миссисипи.

Умер он 19 мая 1864 года — во сне, в гостинице, во время поездки со старым другом Франклином Пирсом. Тихо. Без драмы, которой хватало в его книгах с избытком.

Вот и вся история человека, который поменял одну букву в фамилии и думал, что этого достаточно. Не достаточно. Стыд предков не смывается орфографией — зато из него, если повезёт, получается литература, которую читают спустя два века после того, как автора не стало.