Гость по вторникам

Прокат присутствия работает до глупого просто. Ты не можешь или не хочешь куда-то идти сам — заказываешь живого человека, и он идет вместо тебя. У него на груди камера-пуговица, в ухе наушник. Ты сидишь где угодно, хоть в другом городе, смотришь его глазами в телефоне и говоришь, что делать. Он — твои руки, ноги и лицо на два часа. По тарифу.

Звучит дико. Привыкли за пару лет.

Костя был чужими ногами уже два года. Двадцать шесть, курьерская куртка, в кармане — три наушника разной посадки, потому что уши у клиентов, точнее у него для клиентов, устают по-разному. Ходил на первые свидания за тех, кто робел сам: сидел, улыбался, а в ухо ему диктовали комплименты. Стоял в очередях в МФЦ и в паспортном. Носил букеты. Один раз извинялся на поминках вместо мужика, который не смог прилететь из Норильска, — стоял, держал в руке рюмку, а в ухо ему сорванным голосом говорили: «Скажи, что я его любил. Скажи, дядь Валера, слышишь». И Костя говорил. Чужие слова, свой рот.

К этому привыкаешь. Ты не участвуешь — ты проводник. Как провод. Провод не грустит.

Вторничный заказ пришел в марте и оказался долгим.

Адрес: Кутузова, дом старый, пятиэтажка без лифта, четвертый этаж. Клиент в приложении — «Андрей М.». Задача формулировалась сухо: «Визит к пожилой родственнице. Роль — сын Андрей. Раз в неделю, вторник, 17:00. Оплата помесячно». К заявке — файл на две страницы. Как звали ее кота (Мурзик, помер в прошлом году, не упоминать). Что она любит (пастилу, малиновую, не яблочную). О чем не говорить (о муже, о даче, которую продали). Как ее зовут: Нина Павловна.

Первый вторник Костя поднялся, отдышался на площадке, позвонил.

Открыла маленькая старушка в вязаной кофте цвета топленого молока. Посмотрела на него снизу вверх, и лицо у нее сделалось — как будто солнце из-за тучи.

— Андрюшенька. Пришел.

— Привет, мам, — сказал Костя. В ухо шепнули: «Обними ее, только осторожно, у нее спина». Он обнял. Осторожно.

Дальше два часа было тихо и странно. Она кормила его борщом. Наушник подсказывал: «Хвали, она полдня варила», и Костя хвалил, и это была правда — борщ был отменный. Она рассказывала про соседку с пятого, которая опять затопила. Наушник подсказывал реплики редко, только по делу: «Спроси про давление», «Скажи, что на работе завал, потому и не звонил», «Пора закругляться, скажи, что метро закроют».

К четвертому вторнику Костя знал наизусть, где у нее скрипит половица и в какой чашке она пьет сама, а какую ставит «сыну». Знал, что пастилу надо покупать на рынке у входа, малиновую. Он покупал сам, из своих, хотя в тариф это не входило. Не смог не покупать; язык не поворачивается объяснить почему.

Он ловил себя на том, что ждет вторников.

Диктовщик в ухе был хорош. Мягкий голос, без нажима, всегда знал, что она любит, что помнит, чего боится. Знал даже то, чего в файле не было: как звали ее первую учительницу, какую песню она пела, когда мыла посуду. Костя думал — ну, сын и должен такое знать. Логично.

В мае Нина Павловна стала путаться. Раз назвала его Гришей, потом спохватилась, засмеялась: «Тьфу, Андрюша, конечно». Наушник в тот раз молчал непривычно долго. Потом сказал только: «Не поправляй ее».

А в тот вторник, из-за которого я все это, собственно, и рассказываю, случилось вот что.

Они пили чай. Нина Павловна вдруг встала:

— Пойду позвоню Люсе, а то она волнуется. Ты посиди, сынок.

И ушаркала в кухню, прикрыв дверь.

Костя сидел. Смотрел на пастилу в вазочке. И тут наушник ожил — диктовщик заговорил, как обычно, мягко: «Сейчас вернется, спроси, не дует ли ей от окна, она любит, когда спрашивают...»

Костя замер.

Потому что голос в наушнике и голос за кухонной дверью были один и тот же голос. Он слышал оба разом. Один — тихий, в ухе. Другой — чуть громче, из-за двери, где она будто бы говорила с какой-то Люсей.

Не было никакой Люси.

Не было никакого Андрея М.

Он встал, тихо, половица под ним не скрипнула — он знал, где не скрипит. Подошел к кухне. Дверь приоткрыта на ладонь.

Нина Павловна сидела у окна, спиной к нему, со старым кнопочным телефоном, приложенным к другому уху. А в трубку — нет, не в трубку, в маленький микрофон на проводе — говорила ровно то, что секунду назад прозвучало у него в наушнике:

— ...спроси, не дует ли ей от окна. Скажи, что на работе завал. Скажи, что любишь. Скажи, скажи...

Она нанимала сына сама. Себе.

Заказ «Андрей М.» оформляла она — с чьей-то помощью, с телефона, который ей, наверное, настроила та самая соседка. Платила из пенсии. Писала файл про пастилу и про кота Мурзика. Сама придумывала себе реплики, сама диктовала мальчику с камерой-пуговицей, как быть ее мальчиком. Два часа в неделю у нее был сын, который пришел. Который хвалил борщ. Который знал песню про посуду — конечно, знал, она же сама ее и напевала ему в ухо.

Настоящий Андрей... Костя потом узнал: был. Уехал давно, за границу, звонит по большим праздникам, а приезжать — восемь лет как. Ей стыдно было перед подъездом. Стыдно, что у всех сыновья ходят, а у нее нет. И она сделала себе — сына по вторникам. За деньги. Чтобы соседки видели с площадки: приходит парень, обнимает, «мам, мам».

Костя стоял в коридоре чужой пятиэтажки, и в груди у него что-то дернулось — резко, как рыба на крючке.

Наушник сказал ее голосом:

— Ты чего застыл, сынок? Иди чай пить, остынет.

Он мог бы уйти. По правилам — надо было уйти: клиент раскрыт, роль сломана, тариф, регламент, все такое.

Вместо этого он вернулся к столу. Сел. Взял чашку — свою, не «сынову», а перепутал, и она это заметит, и ладно.

— Не дует, ма, — сказал он в пустоту, сам, без диктовки. — Нормально. Ты садись. Я никуда не тороплюсь сегодня.

За дверью стало тихо. Микрофон молчал.

Потом она вышла — маленькая, в кофте цвета топленого молока, — и посмотрела на него так, будто оба они все поняли и оба решили ничего не понимать.

— Пастилу будешь? — спросила она. Уже без наушника. Просто так.

— Буду, — сказал Костя. — Малиновую.

Он ходит туда до сих пор. По вторникам. Заказ давно закрыт, денег она больше не платит — да он бы и не взял.

Провод, оказывается, все-таки грустит.