Голодный старик в оккупации писал «Тёмные аллеи». Бунину — 156 лет

Грасс, 1941-й. Старику за семьдесят, и он голоден — по-настоящему, до звона в ушах: картошку в доме считают поштучно, дрова берегут, на масло смотрят как на роскошь. Между прочим, нобелевский лауреат. И вот чем занят этот человек, пока вокруг рушится Европа? Пишет про беседки. Про липовые аллеи, про поцелуи в сумерках, про женские плечи под мокрым платьем. Серьёзно — про беседки.

Так рождались «Тёмные аллеи».

Но сначала о человеке, иначе ничего не поймёшь. Иван Алексеевич Бунин родился в Воронеже в 1870 году, в семье дворян, которые к тому времени прожили всё, что можно прожить, и даже кое-что сверх программы. Имение, лошади, гости, снова гости — отец гулял широко, а сыновьям достались фамилия да пустой амбар. В Елецкой гимназии Ивана продержали пять лет и забрали: платить стало нечем. Весь гимназический курс с ним прошёл дома старший брат Юлий, человек учёный и терпеливый. Диплома у будущего нобелиата не было. Никакого. Зато были две Пушкинские премии — за «Листопад» и перевод «Песни о Гайавате» в 1903-м, потом ещё одна в 1909-м. Вот вам и образование.

Характер? Тяжёлый, колючий, барский. Ссориться с Буниным умели даже те, кто к ссорам не склонен. Декадентов он презирал, футуристов — тем более, Блока и Маяковского поминал без нежности; с Горьким сперва дружил, потом... ну, скажем так, остыл. Зато когда садился писать, всё это раздражение куда-то девалось, оставалась холодная, почти хирургическая точность. Возьмите «Господина из Сан-Франциско», 1915 год: американский богач плывёт на пароходе «Атлантида» в Европу — отдыхать, потому что заслужил, потому что может. А умирает на Капри, в дешёвой комнатёнке, и домой его везут в ящике из-под содовой воды. Ни одного лозунга. Ни одного крика. Вся критика цивилизации денег уместилась в этот ящик.

Потом наступил 1917-й.

Бунин не принял революцию — не на словах, всем нутром, до отвращения, и записывал всё, что видел, в дневник: Москва, потом Одесса, толпы, расстрелы, лозунги на заборах, чужие лица там, где недавно были знакомые. Так появились «Окаянные дни» — книга злая, несправедливая местами (он сам это чувствовал, наверное) и страшно живая. В январе 1920-го он уплыл из Одессы на французском пароходе «Спарта», ещё не зная, что обратно уже не вернётся. У нас «Окаянные дни» стали печатать открыто лишь на излёте перестройки, спустя почти семьдесят лет. Семьдесят. Книга успела состариться вместе со своим автором, а потом пережить его.

Во Франции начался второй Бунин — тот, которого мы, по большей части, и знаем. В 1927–1933 годах он писал «Жизнь Арсеньева», роман, который не совсем автобиография, но и не совсем выдумка: детство в усадьбе, запах яблок и дождя, первая любовь, которая кончается так, как у Бунина кончается почти всё, — потерей. Читать это можно как угодно: медленно, быстро, с карандашом, вслух; всё равно в какой-то момент поймаешь себя на том, что давно не смотрел на экран, а просто сидишь и вспоминаешь собственное лето, которого в тексте нет. В 1933-м Нобелевский комитет отметил его за строгое мастерство, с которым он воссоздал в прозе типично русский характер. Первый русский писатель, получивший эту премию. Набоков, человек в похвалах скупой, к Бунину относился с редким для себя уважением — а это, согласитесь, что-то да значит.

Деньги из Стокгольма, как водится, не задержались. Бунин раздавал их щедро, по-барски, нуждающимся эмигрантам, давал в долг тем, кто возвращать не собирался, и к началу войны жил почти так же скромно, как до премии. Дом в Грассе, вилла «Жаннет», был вообще любопытным местом: там под одной крышей уживались жена Вера Муромцева, терпеливая и умная, и молодая поэтесса Галина Кузнецова — любовь позднего Бунина. Гости переглядывались. Хозяин делал вид, что всё в порядке. Что у них там было на самом деле, мы уже не узнаем; но если вы прочтёте «Тёмные аллеи», кое-что поймёте и без свидетелей.

Название он взял у Огарёва — из стихотворения, где «стояли тёмных лип аллеи». Тридцать восемь рассказов, написанных с конца тридцатых и по сороковые, и все, до единого, о любви. Не о той, что кончается свадьбой, — о той, что кончается в дорожной гостинице, в каюте, на вокзале, в одну ночь. Лучший пример — заглавный рассказ: барин случайно заезжает на почтовую станцию и узнаёт в хозяйке свою давнюю крепостную любовницу. Он её когда-то бросил. Она так и не вышла замуж, не простила и, что хуже всего, не забыла. Разговор длится пять минут; впрочем, дольше и не надо. Он уезжает в тарантасе, ругая себя, и вдруг понимает, что именно это и была его настоящая жизнь, а всё остальное — так, приложение. Страницы три-четыре, не больше. Роман бы за такое взял четыреста.

Сам Бунин считал «Тёмные аллеи» лучшим, что написал, — и у него были на то основания. Особенно «Чистый понедельник»: красивая московская барышня то ходит в театры, то ночует у любовника, то вдруг уходит в монастырь, и никто, включая читателя, не понимает почему. Бунин благодарил Бога, что тот позволил ему это написать. Есть ещё «Лёгкое дыхание» — гимназистка Оля Мещерская, выстрел на вокзале и последняя фраза о том, что это лёгкое дыхание снова рассеялось в мире, в облачном небе, в холодном весеннем ветре. Как можно, потеряв всё, написать так тихо? Не знаю. Правда не знаю.

Кстати, об откровенности. Бунин писал о теле без перчаток: плечи, колени, жар, запах волос — всё на месте, всё названо. Современники щурились и ворчали про безнравственность; в советских изданиях такие сцены потом аккуратно подрезали, и читатель получал вежливую версию вместо настоящей. Зря. Это не порнография, а, если угодно, анатомия памяти: человек помнит не речи, не клятвы, а ту самую ленту в волосах и скрип половицы. Бунин это знал лучше большинства живых.

Влияние? Оно не бросается в глаза, как у Достоевского, но проходит сквозь русскую прозу тонкой жилой. Юрия Казакова называли наследником Бунина, и не из вежливости; Паустовский писал о нём с нескрываемой любовью; а любой, кто сегодня пытается описать запах мокрого сада или цвет закатного неба точнее, чем «красиво», так или иначе стоит на его плечах — хотя об этом, возможно, не подозревает. Бунин научил литературу смотреть. И нюхать. И слушать, как ветер возится в старой липе.

Он умер в Париже в ноябре 1953 года и лёг на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, далеко от Воронежа и Ельца, но, как ни странно, ближе к своим читателям, чем многие из тех, кто когда-то правил его строки. Домой, на родину, его книги вернулись уже после Сталина — сначала осторожно, потом сплошным потоком.

И вот что остаётся. Бунин никого не утешает: у него всё проходит, молодость, любовь, имение, страна. Но он тихо следит, чтобы мы не забыли, как это было. Прочтите хотя бы один рассказ из «Тёмных аллей» сегодня вечером. Потом, может быть, пойдёте погулять — и липы над головой покажутся вам чуть темнее, чем раньше.