Гейне отменили бы за твиты: почему через 170 лет он всё ещё опаснее новостей?

Сегодня 170 лет со дня смерти Генриха Гейне, а ощущение такое, будто он просто выключил уведомления и ушёл писать очередной саркастичный пост. Большинство помнит его как автора нежной «Книги песен», но это только половина правды. Вторая половина колется, как недопитый шот: Гейне был поэтом, который умел одновременно ранить, смешить и политически унижать эпоху.

Если бы он жил сейчас, его бы банили по расписанию: утром за язвительность, днём за «неуважение к традициям», вечером за слишком точную метафору. И всё же именно поэтому он нам нужен. Мы живём в век, где все оскорбляются, но мало кто умеет формулировать мысль так, чтобы она и жгла, и светила. Гейне это умел в 1820-х лучше, чем многие авторы в 2020-х.

«Книга песен» (Buch der Lieder, 1827) сделала его звездой, и не только книжной. Стихи из этого сборника разошлись по салонам и концертным залам: Шуберт, Шуман, Мендельсон превращали его тексты в хиты XIX века. По сути, Гейне придумал формат «лирический трек, который можно напевать и цитировать после расставания», только без банальных открыток и сахарной пены.

Но считать его просто мастером разбитых сердец - всё равно что называть виски «слегка ароматной водой». В «Германии. Зимней сказке» (1844) он устроил стране безжалостный стендап-тур: проехал по немецким городам и выдал сатиру на национальный пафос, цензуру и самодовольство элит. Это поэма-путешествие, где каждая остановка - как чек в баре: сумма всегда больше, чем ожидал режим.

За такие тексты его не гладили по голове. После 1831 года Гейне жил в Париже, а в немецких землях его книги регулярно попадали под цензурный пресс. В 1835-м Бундестаг Германского союза запретил авторов «Молодой Германии», и атмосфера была ясной: можно писать что угодно, если это никому не мешает. Гейне мешал всем, значит, писал правильно.

Самая страшная его фраза вообще из пьесы «Альманзор»: «Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей». Это сказано в 1821 году, за столетие с лишним до кадров, от которых Европа до сих пор не отмылась. Когда сегодня кто-то радостно предлагает «просто запретить неудобный текст», Гейне встаёт из XIX века и сухо напоминает: костёр редко останавливается на бумаге.

Ирония у него не была дешёвым троллингом. Он мог в одном четверостишии подколоть романтический пафос, а в следующем - пробить читателя уязвимостью. Поздний Гейне, прикованный к своей «матрацной могиле» в Париже, писал так, будто тело сдаётся, а ум отказывается капитулировать. В этом сочетании дерзости и хрупкости его главный литературный допинг.

Почему это действует на нас сегодня? Потому что мы тоже живём между мелодрамой и катастрофой. Утром лента про любовь, днём про войну, вечером про курс валют. Гейне в таком ритме чувствовал себя как дома: он превращал личную боль в общественный диагноз, а политический абсурд - в текст, который хочется переслать другу с пометкой «читай срочно».

Он раздражает до сих пор ещё и тем, что не даёт удобной позиции. Он критиковал немецкий национализм, но не идеализировал Францию. Любил культуру Германии, но издевался над её самодовольством. Сочувствовал революционным надеждам, но видел, как быстро лозунги тупеют. Гейне не продавал читателю уютный флаг - он выдавал зеркало, в котором заметны и морщины, и грим.

Наследие Гейне - это не музейная полка и не «классика для экзамена». Это инструкция, как говорить правду так, чтобы её невозможно было развидеть: с ритмом, с ядом, с улыбкой в уголке рта. Через 170 лет после его смерти вопрос звучит не «зачем читать Гейне?», а «почему мы всё ещё думаем, что можно обойтись без такого голоса?»