Галка Матрена, или Кто сторожит последний час ночи

В Елабуге ночь приходит с Камы.

Сначала темнеет вода — делается густой, непрозрачной, похожей на остывший вар. Потом тьма поднимается по круче вверх, медленно, будто ей тяжело, цепляется за резные карнизы купеческих особняков на Казанской, задувает фонари на Стахеевской, обходит стороной тополя у рынка. И только к полуночи добирается до самого верха — туда, где над городом торчит из земли одинокая каменная башня, старая-престарая, круглая, с выщербленными зубцами. Чертово городище — так ее зовут местные, хотя никакого черта там отродясь не водилось. Галки водились. Это — да.

Асе не спалось.

Бабушкин дом на Казанской скрипел и вздыхал во сне, как большое доброе животное. Пахло вчерашними пирогами с калиной, нагретым за день деревом и еще чем-то — таким, чем пахнет только в домах, где прожили долго и счастливо. Ася лежала и считала. Не овец — она их никогда не любила, глупые. Она считала удары.

Потому что откуда-то с холма доносилось: тинь… тинь… тинь.

Медь. Тихая, усталая медь. Будто где-то очень далеко кто-то бьет в маленький колокол — и сбивается. Семь. Пауза. Опять семь. И снова — будто считающий потерял нить и начал заново.

Ася села на кровати.

За окном луна висела над Камой такая круглая и близкая, что казалось — дотянись и потрогаешь, холодная будет, как монетка из-под подушки. Свет ее лежал на полу половиком. По этому-то половику Ася и пошла — босиком, тихонько, мимо спящей бабушки, мимо кота Безыма (кот приоткрыл один глаз, посмотрел и решил не вмешиваться), на крыльцо, а потом вверх по тропинке к башне. Ноги сами знали дорогу. Днем она тут лазала сто раз.

Но ночью башня была другая.

Она светилась. Не вся — изнутри, через узкие бойницы, теплым медовым светом, и свет этот то разгорался, то приседал, словно внутри кто-то дышал на уголек. А на самом верху, на зубце, сидела галка. Большая. С серой шапочкой перьев на затылке — как у старушки платок сполз. И держала она в клюве — Ася прищурилась — крошечный медный колокольчик.

Тинь, — уронила галка. И вздохнула совершенно по-человечески.

— Сбилась опять, — сказала она в пустоту. — Старая дура. Опять сбилась.

— Вы умеете говорить? — спросила Ася. Шепотом. Будто громче — и все рассыплется.

Галка повернула голову. Глаз у нее был — черная бусина, и в ней дробилась луна.

— Я-то умею, — проворчала птица. — А вот считать разучилась. Шестьсот лет считала — не сбивалась. А нынче… Поднимайся, дитя. Чего внизу стоять, шею ломать.

Внутри башни оказалось просторно и тепло. По кругу — полки, на полках — песочные часы. Сотни. Тысячи. Маленькие, с наперсток, и огромные, в рост человека. И в каждых пересыпался не песок, а свет — мягкий, лунный, перетекал из верхней колбы в нижнюю тонкой серебряной струйкой.

— Это что? — выдохнула Ася.

— Часы, ясно дело. — Галка слетела с балки, уселась на край большого стола, где лежал раскрытый, толщиной с арбуз, медный хронометр. — Только не простые. Это — последний час ночи. Тот самый, самый сладкий, когда сны досматривают. Знаешь ведь: проснешься раньше времени — и обидно, будто у тебя из рук что-то вынули недодержанным.

Ася кивнула. Еще как знала.

— Вот за этот час я и сторожу. Мое дело простое: отмерить ровно, до донышка, чтобы каждый — и человек, и зверь, и даже вон тот комар под балкой — успел досмотреть свое. А потом тихонько звякнуть: пора, светает. И все просыпаются выспавшиеся, добрые. Поняла?

— Поняла. А почему вы сбиваетесь?

Галка нахохлилась. Помолчала. На бусине-глазу набухло что-то мокрое — да нет, показалось, откуда у галки слезы.

— Трещина, — сказала она наконец. — Вон, глянь на главные.

Посреди башни, выше всех, на цепях висели самые большие часы — с Асю ростом. И по верхней их колбе шла трещина. Тонкая, как волосок. И через эту трещину лунный свет-песок не ссыпался вниз, а утекал наружу, в ночь, струйкой — тоненькой, но безостановочной. Капля за каплей. Час за часом.

— Вот и не хватает, — горько сказала Матрена (так ее звали, Ася почему-то сразу это поняла). — Ночь делается короче. Люди не досыпают. Злятся по утрам, бранятся, хлопают дверьми. А я считаю-считаю и все никак не дотяну до донышка — потому что донышка-то и нет, утекло. Вот и сбиваюсь. Шесть раз уже ночь не доиграла.

Ася подошла к большим часам. Тронула трещину пальцем — палец покалывало, как от холодной газировки.

— А заклеить нельзя?

— Клеем? — фыркнула галка. — Это ж не чашка, девочка. Это время. Его клеем не возьмешь. Тут другое нужно. Тут нужно… — Матрена запнулась. — Тут нужен чей-то неистраченный сон. Целый, несмотренный, от первой секунды до последней. Таким можно залить. Да где ж его взять. Все спят жадно, до капли высматривают.

И тут Ася поняла, зачем не спалось.

— У меня есть, — сказала она тихо. — Я ведь не ложилась толком. Весь мой сегодняшний сон — целый. Я его даже не начинала смотреть.

Матрена замерла. Склонила голову набок — одну сторону, потом другую.

— Дитя, — сказала она осторожно, — это не шутки. Отдашь сон — эту ночь проспишь без снов. Пусто. Как в погребе. Не жалко?

Ася подумала.

Одну ночь без снов — ну и что. Зато город завтра проснется добрым. Бабушка — отдохнувшая. И кот Безым досмотрит свою мышь, за которой гоняется во сне уже третью неделю.

— Берите, — сказала Ася. — Только я не знаю, как его доставать.

— А его и доставать не надо. — Матрена подлетела совсем близко, и от нее пахнуло пылью, перьями и старой медью. — Ты просто закрой глаза. И подумай о чем-нибудь очень своем. О самом сонном.

Ася закрыла глаза.

И подумала — про то, как летом они с бабушкой спускались к Каме, и вода была теплая сверху, холодная у дна, и по реке шел белый теплоход, и кто-то махал с палубы, и чайки, и запах мокрых мостков, и как потом шли назад в гору, и бабушка несла ее кофту, а в кармане кофты таял леденец…

— Готово, — шепнула Матрена.

Ася открыла глаза. В клюве у галки дрожала капля — не медная уже, а перламутровая, вся в разводах, как бензиновое пятно на луже, только живое и теплое. Это был ее сон. Он был красивый.

Матрена подлетела к треснутым часам. Бережно, как птенца, уронила каплю точно на волосок-трещину.

И трещина запела.

Тонко, стеклянно — заросла, затянулась, будто ее и не было. Перламутр растекся по стеклу, впитался, и теперь лунный песок в больших часах пересыпался ровно, без потерь, струйкой толстой и спокойной.

— Ну вот, — выдохнула Матрена. И засмеялась — скрипуче, радостно, по-галочьи. — Вот теперь дотяну. Теперь до самого донышка!

Она схватила свой колокольчик и давай отбивать — звонко, чисто, без единой заминки: тинь-тинь-тинь… И город внизу вздохнул во сне глубоко и благодарно, повернулся на другой бок, и даже Кама, кажется, стала дышать ровнее.

— А тебе, — Матрена подлетела к Асе и ткнулась серой шапочкой ей в ладонь, теплой, живой, — тебе спасибо. И подарок. Раз уж ты свой сон отдала — спи сегодня без снов, зато завтра… Завтра придет самый лучший. Какого ты еще не видала. Я его для тебя приберегу. Вот тут. — И она кивнула на крошечные часы с наперсток, на которых Ася только теперь разглядела нацарапанное: «А.».

Домой Ася не помнила, как дошла.

Помнила только: половик лунного света на полу, теплая постель, кот Безым, перебравшийся в ноги и урчащий, как самоварчик. И тишина. Полная, круглая, до самого края наполненная тишина — такая, в которой так сладко спать.

Утром бабушка сказала, что давно так хорошо не высыпалась.

И что на рынке все были на удивление добрые.

А Ася молчала и улыбалась. И поглядывала в окно — туда, на холм, где под обычным дневным солнцем стояла обычная старая башня. Пустая вроде бы. Только если прищуриться, на самом верхнем зубце сидело что-то серенькое. И, кажется, подмигивало.

Ночью ей и правда приснился самый лучший сон.

Но какой — она никому не сказала. Такие сны, если рассказать, перестают быть твоими. А этот был ее. Весь. До последней капли.