Фаза, ноль и немного земли

Дождь в Перми шел третий день. Не ливень — так, морось, из тех, что не мочит, а въедается.

Семен Кулаков стоял у распредшкафа на подстанции №14, той самой, что в Мотовилихе за трамвайным кольцом, и матерился вполголоса. Изолятор на второй линии повело. Опять. Двадцать три года он тут ковырялся, и двадцать три года эта линия жила своей отдельной, вредной жизнью.

— Сем, ты там живой? — крикнул напарник из будки.

— Живее всех живых. Чай не остыл?

Чай остыл. Впрочем, он и горячим был так себе — пакетик третьей заварки.

Потом было вот что. Он отвел руку с индикаторной отверткой, коснулся шины — той, что по всем бумагам была обесточена, — и мир хлопнул. Именно хлопнул, как ладонью по уху. Синяя вспышка, запах озона (сладковатый, будто грозу лизнул), и тишина.

Темнота.

Очнулся он лежа. Под щекой — не бетон, а трава, мокрая и холодная. Над головой — небо, чужое: слишком много звезд, и они складывались не в те узоры. Семен это понял сразу, хотя в астрономии разбирался ровно на уровне «вон ковш, а вон, кажется, еще ковш».

Пахло дымом. И горелым мясом. И еще чем-то — так пахнет проводка, когда ее коротнуло.

Знакомый, между прочим, запах. Родной почти.

Он сел, охнув — поясница отозвалась привычной тупой болью, и это как-то успокоило. Раз спина ноет, значит, живой, значит, это не тот свет. На том свете, надо думать, радикулита нет.

— Пришел, — сказал голос сбоку.

Старик. Борода лопатой, на плечах — шкура, в руке — палка с намотанной тряпкой, тлеющей вместо факела. За стариком жались люди. Десятка два. Смотрели на Семена так, как в поликлинике смотрят на очередь к неврологу, когда он один на весь район, — со смесью надежды и отчаяния.

— Куда пришел-то? — уточнил Семен, поднимаясь.

Оказалось — не туда, куда хотелось.

Деревня называлась Голечь. Или Голеть — Семен так до конца и не разобрал, они это слово произносили с придыханием, будто больной зуб языком трогали. Стояла она под холмом, а на холме торчала башня. Каменная, кривая, с макушкой, оплавленной, как свечка. И вот с этой башни, объяснил староста (звали его Твердята, и Семен про себя тут же переименовал в Твердого Знака), каждую грозу била молния. Не в небо — из башни в деревню. Выбирала дом и жгла. За лето — одиннадцать дворов. Люди уходили. Кто оставался — молился.

— Волшебник в башне гневается, — сказал Твердята. — Боги прислали тебя усмирить его гнев. Ты ведь герой из-за грани.

Герой из-за грани почесал небритую щеку.

— Дай-ка гляну на башню, — сказал герой.

На холм лезли долго. Семен пыхтел, придерживал поясницу и думал одну простую мысль: башня — самая высокая точка на много верст. Металла в ней — он приметил еще снизу — навалом: скобы, решетки, какой-то шпиль на макушке. А кругом — низина, деревня в ямке. И грозы.

Молниеотвод, понял он. Точнее — анти-молниеотвод. Природная дура собирает на себя весь заряд, а деваться ему некуда: земли нет. Заземления. Заряд копится, копится — и разряжается по пути наименьшего сопротивления. Куда? В деревню, по мокрой земле, по ручью, что тек с холма прямо к дворам.

Никакого волшебника. Физика седьмого класса. Ну, восьмого.

— И чего волшебник? — осторожно спросил Семен. — Живет там?

— Никто не живет, — прошептал Твердята и сделал пальцами какой-то знак. — Пусто. Оттого и страшно.

Пусто. Еще бы.

Внутри башни и правда никого — только на полу валялись обугленные скобы да пахло озоном, тем самым, домашним. Семен походил, потрогал стены (сухие вверху, сырые внизу — понятно), поднялся к шпилю. Железяка как железяка, вкопана в кладку, вниз не уходит. Висит в воздухе, считай.

Вот тебе и весь колдун.

Задача-то плевая. По земным меркам. Взять толстую цепь — а цепи у местного кузнеца были, добрые, — прикрутить к шпилю, спустить вдоль стены и увести в землю. Глубоко. К воде. Чтобы заряд шел не в деревню, а под землю, в грунтовые воды, куда ему и положено.

Заземление. Контур. Работа на день, если руки есть.

Руки были. Мозгов у местных, к слову, тоже хватало — просто их учили другому. Кузнец Держак схватывал на лету: Семен рисовал прутиком на земле, тот кивал и ковал. Цепь. Пластину медную — нашлась, зеленая от старости, из какого-то капища. Штырь в три локтя.

К вечеру собрали контур. Семен спустил цепь по стене, притопил пластину в ручье, вбил штырь по самую макушку. Присыпал солью — вспомнил, что соль проводимость поднимает; кузнец на соль поглядел с сомнением, соль тут стоила как у нас икра, но принес.

— И все? — спросил Твердята.

— И все. Ждем грозу. Молись, чтоб я не дурак.

Гроза пришла в ночь.

Семен сидел в башне один — сам напросился, местные наотрез отказались лезть в «дом волшебника». Сидел, слушал, как снаружи ворочается небо, и думал о подстанции. О напарнике с остывшим чаем. О том, что дома сейчас ищут его тело у распредшкафа и не находят.

В груди дернулось — как рыба на крючке.

Потом ударило.

Белым. Все стало белым, звук пришел позже — не гром, а звон, тяжелый, медный, будто по башне саданули колоколом изнутри. Цепь загудела. Запахло озоном — сильно, до слез. Семен вжался в стену и считал секунды, как учили: раз-и, два-и, три-и…

В деревне не загорелось.

Внизу, у ручья, где ушла пластина, земля вздулась паром и опала. Заряд ушел. Куда положено — под землю.

Семен выдохнул. И засмеялся — тихо, некрасиво, всхлипывая. Не от радости даже. От того, что физика работает и в этом мире тоже. Что законы — они везде законы. Есть в этом что-то надежное. Домашнее.

Утром деревня стояла целая.

Твердята упал на колени. Люди — за ним. Семен замахал руками, мол, встаньте, дурни, я вам не икона. Но они не вставали, и в их лицах было то, чего он на подстанции не видел двадцать три года: он кому-то по-настоящему нужен. Не как ремонтник. Как спасение.

Неловко.

— Останься, — сказал Твердята. — Ты усмирил гнев. Ты нам нужен. Другие башни еще стоят.

— Какие другие? — не понял Семен.

Старик поднял руку и показал на север. Там, у самого края мира, где земля упиралась в серую полосу, торчали они. Башни. Одна, вторая, третья — Семен сбился на седьмой. Кривые, оплавленные, стоящие цепью вдоль всего горизонта, как опоры ЛЭП. Как линия электропередачи, которую кто-то очень давно построил — и бросил недоделанной.

Линия.

Семен смотрел на нее и чувствовал знакомый профессиональный зуд. Кто-то тянул сеть через весь этот мир. Ставил опоры. А потом ушел. Или сгинул. И теперь эти опоры били по людям — просто потому, что были брошены без земли, без контура, без единого грамотного электрика на весь белый свет.

Без единого. До вчерашнего дня.

— Ну, — сказал Семен Кулаков и подтянул штаны, — контуров у нас, значит, семь. Как минимум. Держак, цепи хватит?

Кузнец улыбнулся в бороду.

Поясница ныла. Чай хотелось. Домой — тоже, чего уж там. Но линию бросать было нельзя. Он это чувствовал так же ясно, как чувствуют фазу под напряжением, — кожей, до мурашек.

Работы — на всю оставшуюся жизнь.

Семен поплевал на ладони.