Фары в оливковой роще

Мертвые — лучшие соседи. Не шумят, не просят, не врут. Сорок лет сторожу кладбище на холме над Флоренцией и скажу вам как есть: я больше доверяю тем, кто под камнями, чем тем, кто еще ходит ногами по этой земле.

Кладбище у нас маленькое, деревенское, на самой макушке холма, среди кипарисов и оливковых террас. Внизу, в долине, по вечерам зажигается Флоренция — далекий купол Дуомо светится, как остывающий уголек. Пахнет тут землей, нагретым за день камнем и дымком от жженой лозы. Осенью — еще и прелыми оливковыми листьями, горько так, в самую душу.

Зовут меня Доменико. Сторожка моя лепится к стене у ворот: топчан, печурка, транзистор да оплетенная бутыль кьянти, которую я цежу по наперстку, чтоб на всю ночь хватило. Ужинаю просто. Ломоть хлеба, кусок пекорино, пара оливок из своей же бочки. Курю тосканскую сигару — злую, черную, крученую; мужики над ней морщатся, а мне в самый раз. Кот рыжий, Нероне, спит у печки и в ус не дует, что бы вокруг ни творилось.

Беда в том, что ниже кладбища, за оливами, есть проселок. Площадочка такая, пьяцца. Туда с давних пор ездит молодежь. На машинах. Фары погасят, стекла изнутри запотеют — ну, сами понимаете. Я не сужу. Молодые, живые, кровь горячая. Пускай.

Только с некоторых пор я стал этих фар бояться.

Потому что уже который год — все одно и то же, по теплым безлунным ночам. Приедет парочка. Погасит фары. Тишина. А потом — сухо, коротко: па-па. Будто сучья ломают через колено. Два раза, три. И — ни крика. Тишина после страшнее любого выстрела.

Карабинеры наезжают, топчутся, жужжат про «mostro», про то, что «это он опять», про какой-то один и тот же пистолетик, из которого он бьет уже... Господи, сколько же лет-то уже. А толку чуть. Ловят, ловят — и все не того хватают.

В ту ночь транзистор у меня тихонько играл. Васко, молодежь его любит, песня про девочку, нежная такая:

«Respiri piano per non far rumore,
ti addormenti di sera e ti risvegli col sole,
sei chiara come un'alba...»

«Дышишь тихо, чтоб не шуметь», — пел он. А внизу, на пьяцце, стояла белая машинка, фарами к оливам, и стекла ее запотели изнутри.

Я задремал было над бутылью. Разбудило — вот это самое: па. Па-па.

Сел на топчане. Нероне вздыбил шерсть, зашипел в темноту и сиганул под топчан, только хвост мелькнул. А я сижу, и во рту сухо, и кьянти не лезет. Внизу — тихо. Совсем тихо. Только Васко все поет про рассвет да свежий воздух, да так не к месту, что хоть транзистор об стену.

И тут я услышал шаги.

По террасам, снизу вверх, ко мне, к кладбищу. Не крадется — идет ровно, спокойно, будто с работы домой возвращается. Оливы шуршат, задетые плечом. Я задул лампу. Вжался в стену сторожки, у самых ворот, и не дышу, только сердце колотит в ребра, как кулак в запертую дверь.

Он прошел мимо. В двух шагах, не дальше. Я видел силуэт — обычный, неприметный, ни великан, ни урод, человек как человек, каких на рынке в Импрунете по сто на дню. В руке нес что-то, завернутое в тряпицу, и держал бережно, обеими руками, как держат теплый хлеб. Пахнуло порохом и еще чем-то, теплым, железным, от чего кот под топчаном завыл в голос, тонко.

Он остановился. У самых ворот.

Повернул голову — на кладбище, на меня, на мертвых моих. Постоял. Я слышал, как он дышит: ровно, сыто, без всякой спешки. Так дышит человек, сделавший дело и довольный собой.

«Buonanotte», — сказал он тихо. Кому — мне? Мертвым? Себе самому?

И пошел дальше, вниз по той стороне холма, в оливы, в темноту. Шаги стихли, растворились в стрекоте цикад.

Наутро на пьяцце стояла белая «Фиат-127». Карабинеры огородили лентой все поле, а меня к машине не пустили — и спасибо им за это, добрым людям. Молодой парень в форме отошел к оливам, согнулся, и его долго, мучительно рвало в траву.

Я сторожу кладбище и теперь. Куда мне деться на старости лет. Мертвые — соседи тихие, не чета живым.

Только с той ночи я боюсь не их. Я боюсь живых, что поднимаются по террасам ровным, спокойным шагом. И когда транзистор заводит ту песенку про девочку и про рассвет — я выключаю его к чертовой матери.

Потому что он все еще ходит там, внизу.

Вежливый.

Желает доброй ночи.