Эсперанто, или Как я со всем светом побратался, а с соседом по столу разошелся

Человек я тихий. Незаметный. Служил счетоводом в «Обществе взаимного кредита» двадцать два года и гордился этим ровно настолько, насколько можно гордиться стулом, на котором сидишь.

Городок у нас небольшой. Одна мощеная улица, и та кончается, толком не начавшись. Аптека. Два извозчика — Прохор и тот, другой, которого все звали «не Прохор». И памятник на площади, про который уже никто не помнил, кому он поставлен.

Жизнь текла ровно. Так ровно, что иногда я щупал у себя пульс.

А потом из Петербурга вернулся Зигмунд Аполлонович. Делопроизводитель наш.

Вернулся не один. Привез идею.

— Господа! — объявил он на первом же чаепитии, и глаза у него блестели, как у кота перед сметаной. — Я нашел язык. Один язык — на все человечество!

Фаддеев, что сидел со мною стол к столу, оторвался от счетов.

— Это как же — один? А по-нашему тогда куда?

— По-нашему оставьте для дома, — отмахнулся Зигмунд. — А для братства народов — эсперанто! Доктор Заменгоф придумал. Выучить можно за шесть недель. Учебник — восемьдесят пять копеек. Значок, зеленая звездочка, — отдельно, гривенник.

Тут бы мне встать и уйти. Но подали варенье, а от варенья я при жизни не ушел ни разу.

И закрутилось.

Через неделю все Общество ходило с зелеными звездами на лацканах. Друг друга встречали торжественно: «Салютон!» — и кланялись так, будто каждый только что лично помирил Францию с Германией. Касса стояла. Векселя пылились. Зато мы были родня — всему земному шару.

— Вы поймите, Петр Ильич, — втолковывал мне Зигмунд, тряся учебником. — Через десять лет границ не станет! Все народы — братья! Человек человеку — друг, товарищ и, этот самый... амико.

— Амико, — мрачно соглашался я и подписывал очередной лист на зеленые значки.

Скоро мы уже переписывались. Да-да. Фаддеев завел дружбу по почте с неким сапожником из города Антверпена — есть, говорят, такой в Бельгии. Писали друг другу раз в месяц. Что сапожник отвечал, никто толком не знал, потому что переводил всем один Зигмунд, а Зигмунд, подозреваю, и сам понимал через слово. Но вид у Фаддеева сделался такой, будто он теперь лицо международное.

— У меня, — говорил он, обмахиваясь письмом, — связи. В Антверпене.

И смотрел на меня сверху, хоть росту был мне по плечо.

А потом грянуло событие. Главное.

Через наш городок, с поездом на Харьков, проездом следовал настоящий эсперантист. Живой. Из самой, кажется, Варшавы. Стоянка — двадцать минут. Зигмунд получил телеграмму и побелел от счастья.

— Господа! Вот оно! Проверка братства! Идем встречать — всем Обществом!

И пошли. С зелеными звездами, при полном параде. Я — сзади, из любопытства; скептику ведь тоже надо кушать зрелища.

Поезд пришел. Из вагона второго класса сошел господин в клетчатом пальто, с зеленой звездой — вдвое нашей. Зигмунд ринулся к нему, раскинул руки и выпалил заготовленную речь. Длинную. С чувством.

Господин вежливо выслушал. Наклонил голову. И ответил.

И вот тут, братцы мои, случилась тишина.

Зигмунд стоял и моргал. Варшавянин говорил по-эсперантски — но как-то не по-нашему. Слова вроде те, да сложены чудно, и выговор не тот. Наш Зигмунд учил по книжке, сам с собою, шесть недель, вслух и шепотом. А человек приехал — и все как-то мимо.

— Что он сказал? — зашептали сзади.

— Спрашивает... где тут буфет, — неуверенно перевел Зигмунд.

Повели к буфету. Варшавянин выпил чаю, съел пирожок, сказал всем «данкон» — спасибо, стало быть, это даже я понял, — сел в вагон и уехал в Харьков. Двадцать минут братства.

Назад шли молча. На двух языках молча.

А дома вышла история совсем уж обидная. Сели мы с Фаддеевым считать, сколько Общество за три месяца извело на учебники да звездочки. Вышло — сорок один рубль с копейками. Я говорю: списать на культурно-просветительное. Фаддеев уперся: нет, в убыток, и с Зигмунда взыскать.

Слово за слово.

— Вы, — говорю, — амико, рассуждаете как лавочник.

— А вы, — отвечает, — амико, сами лавочник и есть, только трусливый.

И пошло. И до того мы с ним, братья по всему человечеству, дорассуждались, что теперь не разговариваем вовсе. Ни по-эсперантски, ни по-русски. Сидим стол к столу, молчим на двух языках сразу и варенье через стол не передаем — из принципа.

Сапожнику в Антверпен Фаддеев, впрочем, пишет. Регулярно. Жалуется, надо думать, на меня.

Вот и выходит. Со всем светом я нынче в родстве, с бельгийцем через третьи руки накоротке, а с человеком, что сидит от меня на аршин, — в вечной, молчаливой, интернациональной ссоре.

Звездочку, впрочем, не снял. Жалко. Гривенник все-таки.