Еще партию до темноты

В шахматах, если по-честному, все решено заранее. Просто не каждый доживает, чтобы это понять.

Семен Игнатьевич понял давно. Сорок лет за доской научили его видеть партию на десять ходов вперед — а с ней и людей. Люди для него были фигурами. Пешки — эти прут вперед и назад не глядят. Кони — вечно норовят вильнуть, соврать. Короли — важные, тяжелые, а по сути голые: шаг вправо, шаг влево, и мат.

Играл он в Битце. Лесопарк тянулся от Чертанова к Ясеневу темной зеленой кишкой: днем собачники да лыжня, а к сумеркам — пусто, глухо, будто не Москва, а самый край географии, только гул кольцевой где-то за деревьями. Он любил приходить к беседке у пруда. Осенью особенно. Листва под ногами — как рыжий войлок, пахнет грибной сыростью и дымком, и фонарей всего два, и те через один горят.

Термос он таскал старый, армейский. Чай с брусничным листом — от почек, врач велел. Шахматы носил в холщовом мешочке: фигуры костяные, отцовские, короли с обгрызенными коронами. Играл с кем придется. С алкашами, с пенсионерами, с редкими студентами. На интерес, но чаще — просто так.

А с конца лета в парке появился новенький.

Молодой. Спокойный. В темной куртке, капюшон почти всегда накинут. Подсаживался вежливо: «Партию?» Голос ровный, приятный даже. И играл хорошо — не блестяще, но цепко, без ошибок, как человек, который никуда не спешит. Выиграв, никогда не радовался. Проиграв — тоже. Просто кивал и предлагал: «Еще? Тут недалеко скамейка есть, поспокойнее. Пойдем?»

И некоторые шли. Особенно те, кто с бутылкой. Он их будто выбирал — одиноких, ничьих, таких, кого искать некому. Уводил вглубь, к оврагу, где парк переходил в бурелом и старую ливневку с чугунным люком.

А потом их не было.

Семен Игнатьевич считать умел. Профессия такая. В августе пропал Толик-электрик — говорили, запил и уехал к сестре в Рязань. В сентябре — двое с гаражей. В октябре — тихий дед с баяном, что играл у метро. И каждый раз перед этим — темная куртка за доской. Каждый. Раз.

Он никому не сказал. А кому? Милиции? Те посмеются: старик, мол, из шахмат детектив выдумал.

В тот вечер парень подсел к нему сам.

— Партию, отец?

Расставили. Играл он как всегда — цепко, ровно. И под конец, двигая коня, тихо, буднично, глядя не на доску, а на Семена:

— А ты, отец, знаешь, сколько клеток на доске?

— Шестьдесят четыре, — сказал Семен. Во рту стало сухо.

— Шестьдесят четыре, — кивнул парень. И улыбнулся — впервые за все месяцы. — Красивое число. Ровное. Как будто кто-то заранее посчитал, сколько нужно. — Помолчал. — Пойдем к дальней скамейке? Тут светло больно. Не думается.

Где-то далеко, из открытого окна крайней многоэтажки, играло радио. Хрипловатый голос, знакомый с юности: «Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь». И дальше — про войну без особых причин, про две тысячи лет.

Семен Игнатьевич смотрел на доску. Его король стоял в углу. В том самом углу, откуда всего два хода — и все.

— Нет, — сказал он. И встал. Медленно, чтоб не спугнуть. — Поздно уже. Внуки ждут.

Внуков у него не было. Но парень этого не знал.

Секунду тот сидел неподвижно. Капюшон, тень, а в тени — глаза, и в глазах ничего, ровно ничего, гладко, как на замерзшем пруду. Потом кивнул:

— Ну, иди. — И начал складывать свои фигуры. Не спеша. — В другой раз доиграем.

Семен шел к выходу и спиной чувствовал этот взгляд — до самой ограды, до фонарей, до трамвайного круга. Не оборачивался. Знал: обернешься — и ты уже пешка, которая оглянулась.

Больше он в Битцу не ходил.

А парень, говорят, ходил еще долго. Все искал, с кем бы доиграть до шестидесяти четырех.