Еще один буран, или Письмо, которого Пушкин не дописал

Я не был свидетелем всему, о чем остается мне уведомить читателя; но я так часто слыхал рассказы о том от людей, при сем находившихся, что мне кажется, будто я сам невидимо при том присутствовал.

Прошло два года по замужестве Марьи Ивановны. Жили мы тихо в родовом нашем сельце, и батюшка, Андрей Петрович, к старости сделался мягок, как воск, — чему немало способствовали внуки, коих Бог послал нам двоих. Об одном лишь событии тех лет почитаю нужным здесь упомянуть, ибо оно и поныне тревожит мою память, точно заноза, которую вынули, а место все зудит.

Однажды зимою — а зима стояла лютая, из тех, что у нас на Оренбургской стороне зовут волчьими, — приехал ко мне из города приятель по службе, поручик Ш. Человек он был веселый, до карт и до вина охочий, но незлой. Отобедав, сели мы у камина, и он, понизив голос, сказал мне:

— А знаешь ли, Петр Андреич, кого я на прошлой неделе видел в остроге?

Я отвечал, что не знаю.

— Старика одного. Ведут его этапом, а он все поет. Сивый весь, борода клочьями, глаз один как уголь, а другой затек. И поет, представь, ту самую разбойничью — про то, как сын к отцу-царю на допрос идет. Я и обмер. Уж не он ли, думаю.

В груди у меня что-то дернулось — коротко, как рыба на крючке. Я знал, о ком речь. Пугачева казнили при мне в Москве; голову его показывали народу. Но сердце — сердце вещь неразумная, оно верить не хочет тому, что видели глаза.

— Полно, — сказал я. — Того давно нет.

— То-то и оно, что нет, — согласился Ш. — А другие, значит, есть. Их, братец, как грибов после дождя. Одного срубят — трое из-под пня лезут.

Мы помолчали. За окном мело; ветер выл в трубе на разные голоса, то жалуясь, то будто грозя, и снежная крупа стучала в стекло сухо и часто, как чьи-то ногти.

Ночью я не спал. Все думал о том сивом старике, что поет в остроге чужую песню. И припомнилось мне — некстати, ярко — как сам вожатый мой, тогда еще безымянный мужичок, вывел нас из бурана к умету; как сверкнули его черные глаза из-под косматых бровей; как я, дурак-мальчишка, пожаловал ему заячий тулупчик — и как этот тулупчик после спас мне жизнь вернее любого генеральского заступничества.

Странное дело.

Человек был злодей. Кровопийца, каких свет не видывал; на совести его столько загубленных душ, что и счесть страшно. А поди ж ты — вспоминаю я его не с ужасом, а с какой-то теплой печалью, будто должника, который умер, не вернув долга, да и уж не вернет.

Поутру буран не унялся. Напротив — разыгрался пуще; дороги замело так, что и носа не высунуть. Ш. остался у нас поневоле, и мы коротали день за беседой да за трубкою.

К вечеру постучали.

Человек мой доложил, что у ворот стоит нищий и просит обогреться, Христа ради. В такую пору отказать грешно — я велел впустить. Ввели старика: сгорбленного, в рванье, снегом облепленного с головы до пят, так что походил он на сугроб, у которого выросли ноги. Он поклонился, стряхнул снег и поднял на меня лицо.

Один глаз у него был как уголь. Другой затек.

Меня оторопь взяла. Я глядел на него, а он — на меня, спокойно, без страха, и в углах губ его, обмороженных, треснувших, дрожало что-то, весьма похожее на усмешку.

— Не признаешь, барин? — сказал он хрипло. — И не признавай. Мы, старики, все на одну колодку. Пусти переночевать — а к утру и духу моего не будет.

Ш. посмотрел на меня многозначительно. Я понял, о чем он думает: донести, задержать, послать за караулом. Долг велел именно так. Долг — он ведь всегда велит одно, а сердце другое, и в этом весь человек.

Я велел накормить старика и уложить в людской.

Ночью я вышел глянуть — жив ли, не замерз ли. Он не спал. Сидел на лавке, глядя в огонек лучины, и тихо, себе под нос, тянул ту самую песню — про сына, что идет к царю на страшный суд.

— Ты кто? — спросил я прямо.

Он умолк. Долго молчал. Потом сказал, не оборачиваясь:

— А не все ли тебе равно, барин? Того, кого ты боишься, давно на свете нет. А я — я так, тень его. Хожу вот по земле, песни его пою. Тень повесить нельзя. Тень, барин, только солнце убить может, а солнца-то как раз и нет — вон, вьюга.

К утру буран улегся. И старика, как он и обещал, не стало — ушел до свету, никого не разбудив; только на снегу у ворот остались следы, да и те скоро замело.

Я так и не узнал, кто это был. Может, беглый. Может, юродивый. А может — и вправду одна лишь тень, каких по нашей земле бродит без числа.

Берегите же честь смолоду — а милосердие и подавно; ибо честь спасает нас перед людьми, а милосердие, глядишь, зачтется и там, где людского суда уже нет.