Экспресс-уборка, или Как я к приходу клинера весь дом вылизал

Чистоту я, братцы мои, уважаю до дрожи. Сорок лет прожил — и все сам. Полы, окна, пыль по плинтусам — никого к этому делу не подпускал. Клавдия, супруга моя, бывало, возьмется тряпкой махать, а я ей коротко: положь. Не так держишь.

И гордился. Тихонько, про себя, но крепко.

А тут уехала Клавдия к сестре в Тихвин, на десять ден. И перед самым отъездом, уже в дверях, обвешанная сумками, говорит мне такое, отчего я после полночи ворочался: «Вызвал бы ты, Гриша, хоть раз людей. Заплати да отдохни. Не молоденький — на карачках-то ползать».

Люди — это по-нынешнему клинеры. Приложение такое есть, «Чистодом». Ткнул пальцем — и катит к тебе барышня с ведром да со всякой химией, и, не при вас будь сказано, наводит порядок за деньги.

Я сперва обиделся. Это чтоб в моем доме — чужой человек? Мою пыль тряпкой возил? Да не бывать.

А после сел, подумал. И любопытство меня, братцы, взяло. Дай, думаю, гляну, как оно у профессионалов поставлено. Может, и я чего у молодежи переману. Ткнул. Экспресс-уборка, два часа, две тыщи восемьсот. Среда, одиннадцать ноль-ноль. «Ваш специалист — Кристина». И личико кружочком.

Ну, думаю. Пущай Кристина.

А ночью со вторника на среду меня и накрыло.

Лежу и представляю: входит эта Кристина. Молодая, деловая, с телефоном. Обводит мою квартиру глазом — профессиональным, наметанным. И видит. Пятнышко на плите, которое я третий месяц не замечал, будто и нет его. Разводы на зеркале. Пыль на верху шкафа — а туда, признаться, я и не заглядывал годов пять, не по росту мне тот шкаф.

И вот она все это увидит. И подумает про меня: живет же старик в грязи.

От этой мысли меня будто кипятком под ребра. Какая грязь? У меня? Да ни в жизнь.

Встал я в час ночи. И понеслось.

К утру квартира сияла так, что глазам больно. Я драил то, чего сроду не трогал: изнанку батарей, петли на дверях, тот самый шкаф — стремянку приволок, лез, кряхтел, но вылизал. Плиту тер содой до зеркального. Плинтуса — зубной щеткой, старой, Клавдииной. К девяти утра я был мокрый, как из бани, спина не разгибалась, но дом стоял чистый до последней молекулы.

Сел я на табурет посреди этой чистоты и жду Кристину. Гордый. Вооруженный.

Ровно в одиннадцать — звонок. Входит. И правда молодая, деловая, в фартучке фирменном, с чемоданчиком на колесиках. «Здравствуйте, где у нас фронт работ?»

Фронт, говорю, вот. Обводите, мол, глазом.

Обвела. И встала. Ходит по комнатам, тряпочкой белой — контрольной, они ею проверяют — по поверхностям водит. По подоконнику. По шкафу. По плите. Тряпочка чистая. Идет назад — чистая. Кристина хмурится.

— Так у вас же убрано, — говорит. И с эдаким подозрением на меня косится.

Убрано, отвечаю скромно. Живем помаленьку.

— Мужчина, — говорит, — вы, часом, не перед моим приходом сами все намыли?

Тут бы мне и сознаться. По-человечески. Но гордость, братцы, она же поперек горла встала. Что вы, говорю. Это у нас всегда так. Порядок с молодости.

Она походила еще. Ищет, за что зацепиться, — работа-то оплачена, не пустой же ей уходить. И — нашла.

Полезла с фонариком (у ней в телефоне) под самый потолок, за карниз, где гардина. Провела пальцем. И показывает мне палец. Серый.

— А вот тут, — говорит с торжеством, — пыль. Карниз вы не моете.

И такое у ней при этом лицо сделалось — счастливое, будто клад отрыла.

Карниз. Один-единственный карниз, до которого я за ночь не добрался. Три метра над полом. И весь мой сорокалетний порядок — насмарку. Стою я, мокрый еще от ночного подвига, и краснею перед девчонкой за один палец пыли.

Помыла она мне тот карниз. Пять минут делов. Взяла две тыщи восемьсот — как за полную уборку, «выезд оплачивается». И уже в дверях, натягивая курточку, оглядела меня еще разок, с прищуром, и говорит эдак задушевно:

— А вы, мужчина, аккуратный. Нам бы такого в бригаду. Серьезно, недобор у нас. Хотите — визитку оставлю?

И оставила.

Вот и сижу теперь, братцы. Клавдия еще в Тихвине. Квартира сияет. В кармане — визитка, где меня, бухгалтера с сорокалетним стажем, зовут в уборщики. А ночами, как закрою глаза, вижу один этот карниз. И палец. Серый.

Сорок лет думал — чисто у меня. А оно, оказывается, всегда где-то повыше найдется.