Дым за Чатыр-Дагом

Шипение иглы я слышал еще во сне. Теплое, домашнее — так шипит старая пластинка на последней дорожке, когда музыка кончилась, а мембрана все бежит по кругу. Наушники сползли. Я потянулся их поправить и нащупал не наушники.

Перила. Горячие, шершавые, в облупленной краске.

Глаза открыл — и чуть не ухнул вниз.

Подо мной был лес. Весь целиком, до горизонта: крымская сосна, темно-зеленая, с рыжими проплешинами, уходящая волнами к сизым горам. Я стоял на дощатой площадке на верхушке вышки — метров двадцать пять, не меньше — и ветер шел понизу, теплый, смоляной, густой от цикад. Цикады звенели так, что воздух дрожал.

Конец лета. Юг. И по всему — не мой год.

На столике под навесом лежал журнал наблюдений, химический карандаш на веревочке, бинокль в потертом кожаном чехле и полевой телефон — черный, с ручкой-вертушкой сбоку. На обложке журнала чернилами: «Пост №4. 1960 г.». Я сел на табурет и некоторое время просто дышал. Потом перестал удивляться — удивляться было некогда.

Потому что на северо-западе, за двугорбой тушей Чатыр-Дага, из-за дальнего отрога поднимался дым.

Тонкий. Почти ничего. Сизоватая ниточка, ее и не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. Но я знал, куда смотреть. В той, другой жизни я пятнадцать лет просидел на лесопожарной диспетчерской — сначала на вышках, потом на пульте, потом гонял по картам спутниковые термоточки. Дым я читал, как иные читают с листа.

Этот был белый с голубизной и шел столбиком. Белый — значит горит еще не дерево, а подстил: хвоя, трава, валежник. Низовой, молодой. Пока молодой. А столбиком — значит ветра там внизу еще нет, затишье. Утреннее затишье в котловине.

А вот это было плохо. Потому что я знал, что бывает в этих горах после полудня. Поднимается бриз с моря, перехлестывает через хребет и падает в долины шквалом. И тогда белый тихий столбик ляжет набок, прижмется к земле и побежит вверх по склону — а огонь, бегущий вверх по склону, не догонишь.

Я крутанул ручку телефона.

— Пост четыре, — сказал кто-то хрипло на том конце. — Чего там у тебя, Леша? Рано ты.

Значит, я Леша. Ладно.

— Дым, — сказал я. — Азимут… — Я схватил бинокль, навел, прикинул по шкале на столике, тут был самодельный визир, доска с гвоздиками и градусы. — Азимут триста восемнадцать. За Чатыр-Дагом, в дальней котловине. Белый, низовой, пока слабый.

Пауза. Потрескивание.

— Триста восемнадцать? — Голос стал скучный. — Там распадок, туда и не ходит никто. Марь, сырость. Чему там гореть? У тебя марево небось, воздух дрожит, вот и мерещится.

— Не марево. Дым.

— Девятый пост молчит. Семенов бы увидел, он повыше сидит.

— А Семенову гора закрывает. Ему этот распадок за плечом, он его в жизни не увидит.

Снова пауза. Я прямо слышал, как на том конце человек трет щетину и думает: малец выдумывает, а мне людей в такую жару гнать через полгоры за призраком.

— Леш, — сказал он уже мягче, по-отечески, а оттого еще обиднее. — Ты второй сезон. Бывает, в глазах рябит. Посиди, попей воды. Если через час не разойдется — доложишь.

Через час. Через час там будет ветер.

Внутри у меня похолодело под ребрами — мерзко, знакомо. Так холодеет, когда видишь беду наперед и не можешь докричаться.

— Слушайте, — сказал я, и голос сам сел на тот спокойный, диспетчерский тон, которым я когда-то разводил по эфиру целые пожарные отряды. — Дайте азимут с девятого. Просто попросите Семенова глянуть на триста по его сетке — не на мой распадок, а правее, на седловину. Он седловину видит. Если над седловиной марит — значит, тянет уже туда. Это две минуты. Две минуты, и я отстану.

Человек крякнул. То ли моя уверенность, то ли эти «две минуты» его дожали.

— Жди.

Длинно, нескончаемо тянулась эта пауза. Цикады. Смола. Где-то внизу долбил сосну дятел, упрямо, как телеграф. Я не отрывал бинокль от ниточки дыма — а она, зараза, набирала, уже не ниточка, а веревка.

Телефон щелкнул.

— Леша. — Голос был другой. Сухой, собранный, без отеческих ноток. — Семенов дал триста два по своей. Пересеклись твой и его — аккурат в распадке за седловиной. Точка одна. — Выдохнул в трубку. — Молодец, что уперся. Поднимаю людей и машину. Веди по дыму, докладывай каждые десять минут цвет и наклон.

— Понял. Цвет пока белый, наклон вертикальный. Ветра внизу нет. Но к двум будет — я бы раньше двух успел туда людей вывести.

— К двум будет, — повторил он медленно. — Откуда знаешь?

— Здесь всегда так. После полудня тянет с моря.

Он не стал спорить. Профессионал слышит профессионала даже сквозь скрипучий полевой телефон, даже через тридцать лет разницы, которых он не подозревает.

Потом было долго. Я висел на вышке, как на мачте, и диктовал цвет и наклон, цвет и наклон. Видел, как по серпантину внизу ползет пылевой хвост, полуторка, за ней еще одна. Видел, как к полудню белый столб и вправду дрогнул, качнулся — и начал ложиться к склону. Ровно тогда, когда с моря пришел первый порыв и прошелся по соснам волной, пригнув верхушки.

Успели. Я видел в бинокль крошечные фигурки с лопатами и ранцами, видел, как они опоясывают дым полосой, отрезают от склона. Белое еще раз дернулось, почернело по краю — и осело. Сдулось. Распалось на дымки.

К вечеру телефон крутанулся сам.

— Пост четыре. Леша, тут начальник хочет сказать.

Другой голос, тяжелый, усталый:

— Низовой был, по подстилу. Кто-то костер не долил, гадство. Если б после двух хватились — ушел бы на гриву, и прощай полгоры, а то и Семеновский кордон. Ты как разглядел-то его, такого младенца?

Я смотрел, как солнце валится за Чатыр-Даг и красит дым последних угольков в рыжее.

— Повезло, — сказал я. — Смотрел в нужную сторону.

— Ну-ну. — Хмыкнул. — Везучий. Завтра тебе премию выпишу — банку сгущенки. Больше нету.

Ночь пришла разом, по-южному. Внизу остывал лес, цикады сдали смену сверчкам. Я сидел на дощатой площадке, свесив ноги в теплую темноту, и думал: сейчас прилягу, закрою глаза — и услышу шипение иглы, и проснусь в своем кресле, где наушники, и кофе остыл, и вместо живого дыма на горизонте — цифровая термоточка на экране, аккуратная, безопасная, ненастоящая.

И впервые за пятнадцать лет мне не захотелось обратно к экрану.

Здесь я снова был нужен. Не кнопке — людям с лопатами, которых я своим упрямством вывел на полчаса раньше ветра. Я откинулся на доски, еще хранившие дневное тепло, и слушал сверчков вместо иглы.

Пусть еще одну смену. Пусть до первого дождя.