Допустимый риск

Ноль целых, три десятых процента.

Валерка глянул на браслет, привычно, как на часы. Зеленая цифра, спокойная. Значит, работаем.

На высоте вообще-то не думаешь о смерти. Это только снизу кажется, что промышленный альпинист висит и трясется. Ничего подобного. Когда ты в системе, пристегнут двумя концами, когда карабин щелкнул как надо, — думаешь ты про стекло, про растворитель, про то, чтобы разводы не остались, а то заказчик придерется. Про смерть думает браслет. Это его работа.

«Актуар». Страховая всучила его два года назад — без него на объект не пускают, пункт в договоре. Штука с виду копеечная, силиконовый ремешок и экранчик. А внутри — вся твоя жизнь, пересчитанная в цифру. Пульс, давление, недосып, погода, гололед, статистика по району, сколько народу в этом возрасте с этими болячками откинулось за прошлый год. Все смешивается, крутится где-то на серверах, и выдается тебе одно число: вероятность, что ты сегодня умрешь.

Ниже нуля целых восьми — зеленый. Работай.

Выше — красный. И тогда система блокирует допуск: страховая не оплатит, бригадир не выпустит, спусковое даже не выдадут со склада. Сиди дома, дыши.

Валерка своей цифрой гордился. Держал ее низкой, как отличник — оценки. Не пил накануне смены. Спал по восемь часов, хоть тресни. Проверял узлы по три раза. Мужики ржали:

— Валер, ты как бабка со свечкой. Помрешь — так с зеленым браслетом, красиво.

Пусть ржут. У него дочка. Иринке сегодня семь. Вечером торт, свечи, гости — теща, кум с женой, соседка. Он обещал быть в шесть, чистый, трезвый, с большим медведем, которого уже спрятал в гараже. Поэтому и цифру берег: осторожный отец живет дольше. Это ж арифметика.

Высотка на Малышева, двадцать четыре этажа, зеркальный фасад. Утро тихое, безветренное, редкость для Екатеринбурга. Валерка защелкнулся, свесил ноги за парапет, глянул на браслет перед спуском — по привычке, как крестятся.

Красный.

Один целый, четыре десятых.

Он моргнул. Протер экран. Один и четыре, красным, ровно горит. С чего вдруг? Погода — идеал. Спал он нормально. Здоров как бык, вчера медведя таскал — не запыхался.

— Серый! — крикнул он напарнику. — У тебя сколько?

— Ноль два, — Серый пожал плечами. — А че?

— А у меня красный.

Серый присвистнул.

— Ну все, отдыхай. Езжай домой, раз повезло. У дочки день рождения же? Вот и радуйся, халявный выходной.

Валерка отстегнулся. Руки почему-то были ватные. Он ведь ничего не чувствовал — ни боли, ни дурноты. Тело как тело. А цифра горит.

В том и подлость этой штуки: она не объясняет. Не пишет отчего, откуда, где. Просто: сегодня — один и четыре. Повышенная. Будь осторожен.

Бригадир, когда Валерка показал экран, даже спорить не стал:

— Домой. Под мою ответственность на красном не пущу. Сгинешь — мне срок. Иди, гуляй.

И Валерка пошел гулять.

Странная это штука — знать про свой день такое. Он спустился в метро — и передумал, вылез, поехал на автобусе: в метро вон народ, толкотня, эскалатор, мало ли. В автобусе сел у окна, подальше от дверей. Дорогу переходил только на зеленый, замирая на бордюре, как первоклассник. Купил в «Пятерочке» лимонад и торт — руки, кстати, потом помыл, тщательно, будто это могло что-то изменить.

К обеду он был дома. Целый, невредимый, живой. И — злой на себя за этот дурацкий страх. Взрослый мужик, а вздрагивает от цифры.

Он решил: раз выходной, приберусь. Сюрприз жене сделаю. Помыл полы. Проверил, крепко ли висит новая люстра — сам вешал, надежно. Отодвинул от розетки удлинитель, чтоб не грелся. Перекрыл на всякий случай воду под мойкой. Смешно, конечно. Но цифра-то красная.

Браслет он снимать не стал. Косился на него весь день. К четырем — один и шесть. К пяти — два целых. Растет, зараза.

Жена позвонила: задержится, очередь в кондитерской за украшением для торта. Иринка была у тещи, ее обещали привезти к шести. Валерка остался в квартире один.

Два целых, три десятых.

Он налил себе чаю. Сел на кухне. За окном догорал тихий, спокойный, безопасный вечер — ни ветра, ни гололеда, ни фур на объездной. Самый мирный день в году. Он все сделал правильно. Не полез на фасад. Не сунулся в метро. Не перебегал дорогу. Обхитрил систему, обхитрил свою же цифру.

В груди что-то дернулось. Как рыба на крючке — раз, и повело влево, под самое плечо.

Валерка поставил кружку. Осторожно. Подумал: изжога, наверное, беляш утром был так себе.

Второй рывок был сильнее. Левая рука онемела до мизинца. Пол качнулся, хотя он сидел.

Тромб. Оторвался — тот самый, про который «Актуар» знал все: и про его сорок один год, и про давление, которое он гордо держал таблетками, и про то, что вчера он таскал по гаражу тяжеленного плюшевого медведя, надорвался, а виду не подал. Машина смешала это в свою цифру еще утром. Честно. Аккуратно. Один и четыре.

Она ни разу не соврала.

Она просто никогда не говорила — где.

Валерка сполз со стула на чистый, им же вымытый пол. Последнее, что он видел, — красный огонек на запястье, ровный, спокойный, будто до конца исполнивший долг.

Три целых, ноль.

Высота была ни при чем. Фасад был ни при чем. Смерть не сидела на двадцать четвертом этаже, дожидаясь, пока он ошибется с узлом. Она весь день ждала его дома, на кухне, за остывающим чаем, под новой люстрой, которую он так надежно повесил.

В шесть привезли Иринку. Она вбежала, крича «папа!», и в прихожей еще пахло вымытыми полами.