Дневник Жака Паганеля, или Бухта Туфолда два года спустя

Два года прошло, как «Дункан» вернулся в Глазго, и два года минуло, как почтенный географ Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель, секретарь Парижского географического общества и член-корреспондент еще доброй дюжины ученых собраний всех частей света, повторно отправился в путешествие — и на сей раз с законной супругой, миссис Паганель, в девичестве Арабеллой Гленарван, кузиной благородного лорда. Цель экспедиции была сугубо мирная: нанести на карту истинные очертания бухты Туфолда, ибо прежние карты, по убеждению Паганеля, врали возмутительным образом — иные на четверть мили, иные же и на полную милю с тремя десятыми.

— Дорогая, — говорил Паганель супруге, размахивая секстаном так, что любой случайный матрос рисковал получить им по затылку, — карта врет! Карта Адмиралтейства, заметьте! Я подозревал это еще в семьдесят четвертом, а теперь — теперь у меня будут доказательства!

Миссис Паганель, в дамской панаме и с зонтиком цвета чайной розы, отвечала кротко:

— Жак, друг мой, не размахивайте, пожалуйста.

Клипер «Эдинбург» — небольшое, но крепкое суденышко, нанятое лордом Гленарваном в знак родственной дружбы, — лежал в дрейфе у самого входа в бухту. Слева — рыжие, выжженные австралийским солнцем береговые кручи, поросшие колючим кустарником, в коем (по утверждению Паганеля) водились девять видов сумчатых, из них три — еще не описанных наукой; справа — открытый океан, серо-синий, ленивый, ленивый до того, что казалось — он просто прикидывается океаном, а на самом деле какой-нибудь хорошо просоленный луг.

Часы пробили четыре.

Паганель, который собирался брать высоту солнца, обнаружил, что забыл секстан в каюте. Он поспешил вниз. По дороге зацепился полой сюртука за гвоздь — не за тот, что был набит на стене, а за какой-то совершенно отдельный, частный гвоздь, торчавший непонятно откуда и непонятно зачем. Сюртук затрещал. Паганель вздохнул, освободился и пошел дальше.

В каюте секстана не оказалось.

Или, точнее, оказалось — но не там, где Паганель его положил. Секстан лежал не на столике, а на полке. И не в футляре, а просто так. И — что самое удивительное — рядом с ним лежал маленький бумажный листок, аккуратно сложенный вчетверо, которого Паганель совершенно точно туда не клал.

Он развернул.

«Уважаемый месье Паганель! Не угодно ли Вам будет, по возвращении в Эдинбург, заглянуть на улицу Виктории, дом 14, к мистеру Айртону. Это, кажется, тот самый. Он жив. И он, кажется, помнит Вас.»

Подписи не было.

Паганель снял очки. Протер их. Надел обратно. Перечитал.

Он сел на койку.

Потом встал.

Потом снова сел.

— Айртон, — пробормотал он. — Айртон. Бен Джойс. Тот самый. Тот, которого мы оставили на острове Табор в шестьдесят пятом году. Тот, которому лорд Гленарван дал спички, ружье и провизию на год, и Библию, и обещал когда-нибудь забрать. И которого, надо признаться, как-то незаметно… забыли.

Последнее слово он сказал вслух и тотчас же оглянулся — не услышал ли кто.

Никто не услышал. В каюте было пусто. В иллюминатор лез солнечный луч, и в этом луче плясали пылинки — мирные, неторопливые, ни в чем не повинные.

Забыли.

По совести говоря, не то чтобы прямо забыли. Лорд Гленарван упоминал Айртона раза три в первый год. Потом — раза два во второй. Потом — реже. У лорда родились двое детей подряд; у леди Элен случилось легкое воспаление легких, обошлось; в имении пристроили новое крыло; майор Мак-Наббс женился (да-да, представьте! — на молодой вдове из Перта, и был, как уверяют, по-настоящему счастлив, что для майора Мак-Наббса с его меланхолическим темпераментом было событием чуть ли не более удивительным, чем второй фрегат «Дункан» под килем); Джон Манглс получил собственное судно; Роберт Грант поступил в военно-морскую школу; Мэри Грант вышла замуж — за того же Джона Манглса, разумеется, кого же еще. Все были заняты. Жизнь, как обыкновенно бывает, плыла дальше, унося с собой и хорошее, и дурное, и людей, и обещания.

Айртона унесла она же — но в другую сторону. На юго-восток. К острову Табор.

— Боже мой, — сказал Паганель, — Боже мой.

За стенкой раздался голос миссис Паганель:

— Жак, что вы там бормочете? Поднимайтесь! Капитан говорит, ветер заходит.

— Сейчас, душа моя, сейчас.

Он еще раз посмотрел на записку. Бумага была обыкновенная — судовая, серая, с водяным знаком. Почерк — английский, аккуратный, но не каллиграфический. Чей? Кто-то из команды? Боцман? Кок? Сам капитан Робертс — суровый, неразговорчивый шотландец, который вторые сутки косился на Паганеля с непонятным выражением?

Или, чего хуже, кто-то еще.

Паганель сунул записку во внутренний карман сюртука — туда же, где у него хранилась маленькая фотография покойного капитана Гранта (давно уже покойного — он умер в Шотландии тихо, в своей постели, не от лихорадки, не от дикарей, а просто от старости и от того, что сердце его, исходившее столько меридианов, наконец остановилось на нулевом). Сюртук слегка оттопырился.

И тогда — впервые, может быть, за всю свою длинную жизнь — рассеянный географ Жак Паганель почувствовал нечто, чего не описано ни в одном учебнике географии. Нечто холодное, плоское, под ложечкой. Стыд. Не вина — вина была бы простительнее, — а именно стыд. Тот самый, который не отмыть никакой широтой, никакой долготой, никакой даже Большой Австралийской Бухтой.

Он поднялся на палубу. Прищурился от солнца. Миссис Паганель посмотрела на него внимательно — она вообще научилась смотреть на него внимательно за два года совместной жизни — и тихо спросила:

— Жак, что с вами?

— Душенька, — сказал Паганель, — мне необходимо, как только мы вернемся в Эдинбург, повидать одного человека. По… географическому делу.

— Хорошо, — сказала миссис Паганель.

Она не задавала лишних вопросов. Это было одно из ее многочисленных достоинств, в перечне которых Паганель не уставал упражняться — даже в письмах в Парижское общество, где это было совершенно ни к чему.

Клипер «Эдинбург» развернулся носом к ветру, забрал в паруса свежего юго-западного и пошел, шурша форштевнем по слегка завитой волне. Бухта Туфолда осталась за кормой — ненанесенная, недоисследованная, нелюбимая.

Паганель глядел не на нее. Паганель глядел в сторону, где, по его расчетам, должен был лежать остров Табор. Лежал ли он там по-прежнему — другой вопрос. Карты, как известно, врут.

И люди, бывает, тоже.