Дело Конан Дойла: как автор Шерлока Холмса всю жизнь мечтал от него избавиться

Семь июля 1930 года, сад в Сассексе. Человек, подаривший миру самого узнаваемого детектива в истории литературы, хватается за грудь и падает — с розой в руке, между прочим, не с трубкой и не с лупой. Последние слова были обращены к жене: «Ты чудесна». Про Холмса — ни звука. Прошло 96 лет. Холмса помнят все. Дойла — куда меньше. И вот это странное неравенство и есть самая интересная часть истории.

Начнём с того, что Артур Конан Дойл своего главного героя терпеть не мог. Серьёзно, ненавидел — не в переносном смысле. К 1893 году он писал матери, что Холмс отвлекает его от «серьёзной литературы», от исторических романов про рыцарей и войны, которые он считал настоящим искусством. Поэтому он сделал то, что сделал бы любой обиженный автор с богатым воображением: столкнул своего героя со скалы. В Швейцарии. В Рейхенбахском водопаде. Вместе со злодеем Мориарти, обнявшись — в буквальном смысле, — оба полетели вниз.

Реакция публики. Это надо было видеть.

Люди носили чёрные повязки на улицах Лондона. Женщины писали Дойлу гневные письма, начинавшиеся с «Вы убийца». Журнал Strand Magazine, где печатались рассказы, потерял, по разным оценкам, от 20 до 26 тысяч подписчиков после публикации «Последнего дела Холмса» в 1893 году. Двадцать тысяч человек отменили подписку на журнал — потому что писатель прикончил персонажа, которого сам не выносил. Абсурд? Вполне литературный.

Дойл держался восемь лет. А потом сдался — но хитро. В 1901 году он написал «Собаку Баскервилей», действие которой формально происходит до водопада, так что технически Холмса он не воскрешал. Уловка не сработала: читатели требовали настоящего возвращения. И в 1903 году, за солидный гонорар от американского издателя (по некоторым источникам — рекордные для того времени суммы за рассказ), Холмс вернулся официально, объяснив, что просто симулировал смерть, пока разбирался с бандой Мориарти. Дойл продержался ещё двадцать с лишним лет, написав в общей сложности 56 рассказов и 4 повести. Ненавидя каждую строчку? Едва ли уже. Но и не особо гордясь.

Тут начинается самое любопытное — и самое неудобное для поклонников чистого рационализма.

Человек, создавший героя, который вычисляет убийцу по грязи на ботинках и пеплу сигары, свято верил в фей. Не в метафорическом смысле. В 1917 году две девочки из деревни Коттингли сфотографировались якобы с крошечными феями на лужайке — вырезанными из бумаги, приклеенными к булавкам, довольно неумело, если честно. Дойл, ведущий эксперт по логике и дедукции в глазах миллионов читателей, написал книгу «Явление фей», доказывая их подлинность. Он также годами посещал спиритические сеансы после смерти сына в Первую мировую, пытаясь связаться с ним через медиумов. Один из его друзей, иллюзионист Гарри Гудини, публично разоблачал подобные трюки — и это привело к разрыву их дружбы.

Вот такое противоречие: величайший гимн разуму в британской литературе написан человеком, который в свободное от дедукции время верил в бумажных фей.

А теперь о наследстве. Оно огромное — и местами совершенно неожиданное.

Метод дедукции Холмса, при всей его литературной утрированности, реально повлиял на становление криминалистики как науки. Французский криминалист Эдмон Локар, сформулировавший принцип «каждый контакт оставляет след», прямо признавал влияние рассказов Дойла на свою методологию. Полицейские академии до сих пор иногда цитируют Холмса как иллюстрацию системного наблюдения — хотя, конечно, реальное расследование куда скучнее и дольше, чем один осмотр трости у входной двери.

Знаменитая охотничья шапка и трубка с изогнутым чубуком, без которых Холмса невозможно представить, — не из книг Дойла вовсе. Шапку придумал иллюстратор Сидни Пэджет для журнальных публикаций, а прямую трубку заменил на изогнутую актёр Уильям Джиллетт, игравший Холмса на сцене в начале XX века — чтобы зрителям было видно его лицо из зала. То есть образ, который знает весь мир, наполовину выдуман не автором, а посторонними людьми, дорисовавшими то, чего в тексте попросту нет.

Судебные тяжбы вокруг персонажа не утихают до сих пор — вот это уже действительно занятно. В 2020 году наследники Дойла судились с создателями фильма «Энола Холмс», утверждая, что эмоциональность и уважение к женщинам, которые Холмс проявляет в поздних рассказах (ещё под авторскими правами), были незаконно использованы в сценарии, основанном якобы на ранних, уже свободных от прав текстах. Дело решили мирным соглашением. Но сам факт: спустя 90 с лишним лет после смерти писателя юристы всё ещё спорят о том, насколько добрым имеет право быть персонаж в конкретный момент повествования.

Тишина.

А ведь по сути вся эта история — про человека, которому было мучительно тесно в рамках им же самим созданного гения. Дойл писал исторические романы, которыми искренне гордился («Белый отряд», «Сэр Найджел») — сегодня их не помнит почти никто, кроме литературоведов. А детектива, которого он считал побочным продуктом, лёгким заработком между делом, экранизируют, переиздают и цитируют спустя почти столетие после его собственной смерти. Есть в этом что-то одновременно жестокое и справедливое: искусство редко спрашивает автора, что он сам о себе думал.

96 лет прошло. Холмс так и не постарел ни на день.